Александрийский квартет полностью

«В то время когда мы знали его, он едва ли что-нибудь читал, кроме чисто научной литературы. Это почему-то задевало Жюстин, и она выговаривала ему за пустую, с ее точки зрения, трату времени. Он же, защищаясь, утверждал, что принцип относительности впрямую ответствен за абстрактную живопись, за атоническую музыку и за “бесформенную” литературу (или, по крайней мере, за “циклическую” в ней форму). Поймешь одно – поймешь и другое. Как-то он сказал вдогонку: “Брак Пространства и Времени есть величайший для нашей эпохи сюжет типа “мальчик-встретил-девочку”. Для праправнуков наших сюжет сей будет столь же поэтичен, как древнегреческий брак Купидона и Психеи – для нас. Видишь ли, Купидон и Психея для греков были не идеи, не концепции; они были – реальность. Аналогическое мышление – вместо аналитического! Но истинная поэзия эпохи, бездонный источник образов и смыслов, есть тайна, которая начинается и заканчивается одним и тем же N”.

“Ты это серьезно?”

“Ни в малейшей степени”».

«Жюстин была возмущена до крайности: “Эта скотина штукарствует где и как только может, даже в собственных книгах!” Она явно имела в виду ту знаменитую страницу в его первом томе, где звездочка отсылает читателя к другой странице, пустой и загадочной. Многие восприняли это как полиграфический брак. Но Персуорден уверял меня, что сделано это было нарочно. “Я отсылаю читателя к пустой странице с тем, чтобы повернуть его лицом к себе же, к ресурсам его собственной фантазии, – разве не для этого в конечном счете люди читают?”»

«Ты рассуждаешь о благовидности наших поступков – и одним этим ты к нам уже несправедлив, ибо мы – живые люди и как таковые имеем право подождать суда Божия – если и не читательского. Да, пока не забыл, позволь рассказать тебе историю о смехе Жюстин. Сознайся, тебе ведь так и не довелось его услышать – я не о смехе язвительном или горьком. А Персуорден слышал – среди гробниц Саккары! Ночью, через два дня после Шем-эль-Нессима. Они отправились туда с большой группой туристов, чтобы немного поговорить под защитой толпы, на манер конспираторов, – да они и были в своем роде конспираторы: Персуорден к тому времени уже успел положить конец ее тайным визитам в свой номер в гостинице. Сей незаметный постороннему глазу обмен парой-тройкой тщательно обдуманных, выпестованных втайне фраз доставлял ему удовольствие запретное и острое; и, в конце концов, в тот вечер им таки удалось остаться наедине – вдвоем в одном из могучих и властных memento особого чувства смерти: в гробнице».

«Жюстин порвала чулки, в туфли набился песок. Она принялась песок высыпать. Персуорден зажигал спички, озирался кругом и сопел. Она заговорила шепотом: в последнее время у нее сложилось подозрение, Нессим что-то знает о ребенке, но ей говорить не хочет. Персуорден слушал ее с отсутствующим видом; внезапно он дернул рукой – спичка обожгла пальцы – и сказал: “Послушай, Жюстин, знаешь что? Я на прошлой неделе забавы для взялся перечитывать Moeurs, и у меня возникла мысль; если, конечно, вся эта свистопляска вокруг Фрейда и твоего, так сказать, преждевременного изнасилования и т. д. и т. п. действительно правда, – это, кстати, правда? Не уверен. Ты очень даже запросто могла все это выдумать. Но поскольку ты знала, кто этот чертов одноглазый, а имени его нашей доблестной армии чертовых любителей психологии во главе с Арноти так и не открыла, следовательно, у тебя должны были быть на то достаточно веские основания, не так ли? Какие? Я сгораю от любопытства. Честное слово, никому ни слова. Или ты все наврала?” Она мотнула головой: “Нет”».

«Они вышли наружу в молочно-белом лунном свете, Жюстин молча шла и думала. Затем сказала медленно: “Дело не в зажатости и не в нежелании выздороветь, как они это называли, – как он об этом написал в книге. Дело в том, что этот человек был наш друг, он и тебе друг, сейчас, и всем нам”. Персуорден удивленно посмотрел на нее. “Человек с черной повязкой?” – спросил он. Она кивнула. Она почувствовала вдруг: что бы она ему ни сказала, все останется в тайне. И выговорила тихо: “Да Капо”. Последовало долгое молчание. “Ну, ети меня в душу! Старый Порн собственной персоной!” (Исходное слово для прозвища было – “порнограф”). А потом очень осторожно, как ощупью, Персуорден пошел дальше: “Я все это перечитал, и у меня возникла мысль. Видишь ли, если бы я был на твоем месте и если вся эта чертова история не просто выдумка – чтобы пофорсить перед психопомпами – я бы… я бы, короче говоря, попробовал переспать с ним еще раз и заслонить один образ другим. Просто в голову пришло”».