«Подошла, переговариваясь в потемках, вся остальная группа и… я не знаю, что было дальше. Наверно, они вернулись назад, к Нилу, и достойно завершили вечер в каком-нибудь ночном клубе. Какого черта я тебе все это пересказываю? Вот уж маразм! Ты еще, чего доброго, возненавидишь меня, ведь я сообщил тебе столько подробностей, которых ты предпочел бы вовсе не знать – как мужчина, либо же пренебречь ими – как художник… Эти злые, маленькие незаконнорожденные факты, подменыши, перевертыши из пыльных углов наших жизней, – их можно бы вставить в замок, как отмычку, или как нож – в устрицу: будет ли жемчужина внутри? Кто знает? Но где-то же они обязаны быть в полном своем праве, эти зернышки истины, которая “
«Можешь теперь судить о глубине отчаяния, постигшего Жюстин, когда сей негодяй Персуорден просто взял и сам себя убил. Он и меня поступком этим, как говорят теперь, “достал” – но вот я уже и поймал себя: я улыбаюсь – я мало верю в то, что он действительно умер. Для Жюстин, как и для меня, его самоубийство было совершенно необъяснимым, совершенно неожиданным; но, в отличие от меня, она-то целую паутину сплела на основе одного-единственного непреложного факта: он жив и будет жить! И вот не осталось никого, кроме меня, кому она могла довериться; ты же, кого, видит Бог, она если и не любила, то уж во всяком случае не ненавидела, был в серьезной опасности. Слишком поздно было думать, действовать, вот разве что – бежать. Она осталась с тем, что выстроила “для отвода глаз”! Идут ли подобные горькие истины людям на пользу? Брось эти бумаги в море, дорогой мой мальчик, и не читай больше комментариев. Да, совсем забыл. Я ведь не собирался даже давать его тебе, не так ли? Я оставлю тебе удовольствие жить среди песчаных замков искусства, которое “заново строит реальность, заставляет ее повернуться значимой стороной”. Какой такой значимой стороной могла она обернуться, скажем, к Нессиму, – ведь он уже успел в то время с головой уйти в пустые хлопоты, заставившие всех – и сам он не исключение – усомниться в здравости его рассудка. О куда как серьезной подоплеке его тогдашних чудачеств я многое мог бы порассказать, ибо чего только не узнал за прошедшие несколько лет – о его деловой и политической предприимчивости. Ты бы понял причины внезапно пробудившейся в нем страсти к светским приемам – откуда и произошел столь красочно тобой описанный кишащий гостями особняк, зачем давал он все эти балы и банкеты. Здесь, однако… меня беспокоят соображения цензурного характера, ибо, если я все же наберусь решимости отправить тебе сей растрепанный ворох бумаги, а ты – что с тебя взять – и впрямь зашвырнешь его в воду, с моря станется вымыть его на наш александрийский берег, быть может, прямиком в руки полиции. Так что уж лучше не стоит. Я расскажу тебе только то, что можно доверить бумаге. Может быть, позже скажу и остальное».
«Лицо умершего Персуордена очень напоминает мне лицо умершей Мелиссы; у них у обоих был такой вид, словно они только что учинили жутко забавную – для собственного, внутреннего пользования – шутку и блаженно отошли ко сну, не успев окончательно изгнать улыбку из уголков рта. Незадолго до смерти он сказал Жюстин: “Я стыжусь одной-единственной вещи: я пренебрегал первейшим правилом художника, а именно – твори и голодай. Мне никогда не приходилось голодать. Я всегда держался на плаву за счет разного рода подработок; и гадостей понаделал не меньше твоего, а то и больше”».
