«Конечно же, это с головой выдает его полное невежество в психологии. Подобный шаг был бы даже опасен. Но вот тут-то, к полному его изумлению, она рассмеялась: в первый раз он слышал из ее уст смех свободный и мелодичный – воистину смех! “А я уже, – сказала она, чуть отдышавшись. – Я уже. Ты себе представить не можешь, каких мне это стоило сил: я, наверно, лет сто слонялась по аллее перед его домом, все никак не решалась позвонить. Мне эта твоя идея тоже приходила в голову. С отчаяния. Что он скажет? Мы ведь были друзьями, долгие годы, – и ни единого намека на тот случай. Он ни разу при мне не упоминал о Moeurs, и, знаешь, сдается мне, он этой книги даже не читал. Может быть, – мне всегда так казалось – он почел за лучшее просто забыть обо всем, хотя бы из чувства такта?”»
«Еще один приступ смеха, и Персуорден даже схватил ее за руку, заинтригованный, любопытный. Она попросила у него платок, вытерла глаза и заговорила снова: “В конце концов я таки вошла. Он был дома, в знаменитой своей библиотеке! Я тряслась как лист. Понимаешь, я совершенно не представляла себе, в какой тональности играть – драму? или что-нибудь патетическое? Такое чувство, словно пришла к дантисту. Правда, Персуорден, это было так смешно. Наконец я сказала: “Дорогой Да Капо, дружище, – ты так долго был моим демоном – вот я и пришла просить тебя изгнать беса, раз и навсегда. Мне нужно забыть ту жуткую детскую сцену. Ты должен со мной переспать!” Ты бы видел, какое у Да Капо стало лицо. На него просто жалко было смотреть. Он пролепетал что-то вроде: “Mais voyons, Justine, je suis un amie de Nessim!” [178] и – и так далее. Он налил мне виски и предложил аспирину – в полной уверенности, что я рехнулась. “Садись”, – сказал он, пододвинул мне трясущимися руками стул и сам сел напротив, взбудораженный, встревоженный, смешной, – вид у него был как у мальчишки, которого застукали в чужом саду на яблоне”». У нее заболел бок от смеха, и она прижала ладонь к больному месту, продолжая хохотать столь заразительно, что Персуорден не смог удержаться и тоже рассмеялся. “Бедный Да Капо, – сказала она. – Он был жутко шокирован, он был просто потрясен, когда я рассказала ему об уличной попрошайке, которую он когда-то изнасиловал, и предложила в нищенке этой узнать меня. Никогда не видела мужчины в большей панике. Конечно, он давно забыл об этой истории и принялся все отрицать, с самого начала. Он был даже обижен и стал мне выговаривать, протестовать. Нет, ты бы видел его лицо! И знаешь, что он сболтнул, пытаясь хоть как-то передо мной оправдаться? Фраза просто великолепная: “Il y a quinze ans que je n’ai pas fait ça! [179]” Она уткнулась лицом Персуордену в колени и некоторое время почти не двигалась – только тряслась от смеха; потом подняла голову и еще раз вытерла глаза. Я допила виски и ушла, к большому его облегчению; я была уже в дверях, когда он крикнул мне вслед: “Ты не забыла, что вы оба обедаете у меня в среду? К восьми – к четверти девятого, белый галстук” [180], – фраза, которую я слышу от него регулярно последние несколько лет. Я пришла домой как пьяная и выпила полбутылки джина. И знаешь, когда я легла спать, мне пришла в голову странная мысль – тебе, может быть, она покажется вовсе неуместной; толчком к ней послужило то обстоятельство, что Да Капо мог просто-напросто забыть о нелепой случайности, стоившей мне многих лет мучений и даже, в самом деле, психического расстройства, да и помимо меня сделавшей столько зла стольким людям. Я сказала себе: “Вот таким же образом, наверно, и Бог забыл о зле, которое он нам причинил, оставив нас на милость мира”. Она откинула голову – улыбка на лице – и встала».
«Тут она заметила, как Персуорден на нее смотрит, – со слезами восхищения на глазах. Он вдруг порывисто обнял ее и стал целовать, с большей страстью, быть может, чем когда-либо. Когда она мне все это рассказывала – с гордостью, заметь, для нее необычной, – она добавила еще: “И знаешь, Бальтазар, ни один любовник не сможет так целовать – это была настоящая награда, акколада [181]. Я поняла: выйди все чуть иначе, и я могла бы заставить его полюбить себя, это было в моих силах, – возможно, за те самые мои недостатки, которые для всех очевидны”».
