Завершить эту не столь уж длинную у Даррелла галерею однозначных соответствий между персонажами и таротными арканами стоит, пожалуй, образом Наруза Хознани. К. Боуд несколько менее уверенно, чем в случаях, приведенных выше, усматривает здесь параллель с 5-м арканом, Иерофантом, Жрецом. Действительно, Наруз в ходе действия (имеется в виду «линейный» роман «Маунтолив») постепенно обретает присущий Иерофанту дар откровения. Он, в отличие от старшего брата, наделен способностью к «прямому», иррациональному, интуитивному знанию, вернее, шаг за шагом открывает в себе эту способность. Подмеченная Боудом параллель между жезлом в руке Иерофанта и кнутом из кожи гиппопотама, непременным спутником Наруза, также вероятна. Но астрологическое соответствие у Иерофанта – не Телец, как у Боуда, а Овен, что весьма важно для понимания структурной роли этого персонажа. Первый намек на Овна – «овечья» заячья губа Наруза. Но истинное свое оправдание эта связь получает тогда, когда жертвенная идея овна, Агнца христианской традиции, отливается в судьбе Наруза, принесенного в жертву ради спасения коптского национального движения, и, конкретнее, – для того, чтобы спасти Нессима, плетущего сложные политические интриги. Возможно, что и сам Нессим причастен к этому убийству – очевидная параллель с архетипической историей Каина и «агнца Божия» Авеля. Существует между картой и романным образом и чисто рисуночное соответствие – Иерофант, повелевающий коленопреклоненными властителями земными, и Наруз, который постепенно обретает фатальную для себя уверенность в собственном всемогуществе, а в коптской верхушке начинает видеть стадо нуждающихся в плети баранов. Эта коллизия в полную силу раскроется в «Маунтоливе». Но и здесь, в «Бальтазаре», есть на нее достаточно явный намек: многое из своего будущего арсенала Наруз позаимствует у Магзуба, гипнотизера и проповедника – и еще одного проводника темной воли Александрии.
Однако есть в образе Наруза и другие таротные составляющие, которые выводят нас на более глубокие пласты оккультного «скелета» тетралогии – к тем многоплановым сюжетообразующим функциям, которые таротный фон выполняет для большинства центральных персонажей. Помимо Иерофанта этот образ напрямую связан с тем же Дьяволом, что вполне разрешает озадачившее Боуда противоречие между Иерофантом как «добрым жрецом» и жестоким фанатизмом Наруза. Действительно, зеркала столь свойственных даррелловской Александрии архетипических ситуаций повторят (в «Клеа») пусть не сюжетно, но сущностно тему проклятия в связке Жюстин / Каподистриа на новых «объектах» – Клеа и Нарузе, с той поправкой (которая лишний раз подчеркнет уже возникшие ассоциативные связи), что Жюстин пыталась освободиться от пут Дьявола, давно забывшего о ее грехопадении, в случае же с Клеа давно уже мертвый Наруз едва не утягивает в свое хтоническое (подводное! – эти ассоциации возникают уже и в «Бальтазаре») царство смерти взыскующую света душу, для которой кошмар проклятия – не в прошлом, но в постоянном «завтра». «Двойное освещение» образа Наруза со стороны таротной символики, несомненно, обогащает его дополнительными оттенками смысла, но служит всего лишь подступом к несравненно более сложной механике таких отвечающих внутренним сюжетным линиям самого Таро образов, как «перетекающие» друг в друга Лейла / Жюстин, Мелисса / Клеа, Нессим / Маунтолив или коллективный образ Художника, воплощенный в целом ряде центральных и второстепенных действующих лиц.
Таротный путь восхождения человека к Знанию связан с несколькими находящимися в достаточно сложных числовых, символических и логических отношениях арканами – Влюбленным (№ 6), Отшельником (№ 9), Повешенным (№ 12) и Дураком (№ 21 или 0). Художник, который, по Дарреллу, именно и представляет «взыскующую» ипостась человека, выступает в «Квартете» в обличьях как минимум четырех мужских персонажей – самого Дарли, Персуордена, Арноти и Китса. Связанные, казалось бы, только сюжетно, они в действительности представляют собой варианты одной и той же «внутренней судьбы», а по большому счету – и варианты одного и того же персонажа, истинного протагониста тетралогии. Недаром авторский голос различим прежде всего в «партиях» этих четырех действующих лиц. Романтическая многослойность субъективного дополняется у Даррелла множественностью субъекта, который зеркально отражает самого себя порой под весьма неожиданным углом, на каждом отдельном уровне.
