Из всего разнообразия возникающих между четырьмя персонажами и четырьмя арканами связей Боуд углядел лишь одну, выведя Персуордена на Дурака. «Он идентифицируется с таротным Дураком, который ни в коем случае не является фигурой комической, но представляет собой воздушную (легкую, веселую, эфирную –
Не буду спорить, Персуорден действительно связан с Дураком. За доказательствами далеко ходить не нужно – в посвященном ему и весьма важном для Дарли [450] отрывке из комментария Бальтазара весьма неожиданные (при общем весьма почтительном отношении к предмету обсуждения) определения вроде «простак», «глупец» и даже прямо – «дурак» звучат чересчур навязчиво, чтобы быть случайностью. Но как быть с настойчивыми попытками Персуордена уподобить Дарли себе – да и сам Дарли приведенные выше определения достаточно часто повторяет в собственный адрес. Как быть со сходными пассами в сторону Арноти, со странным, пророческим предсказанием смерти Китса, которому «суждено быть убитым в пустыне, в полном расцвете дурости»? И как быть с тем фактом, что Персуорден не менее явно сопоставляется с Повешенным и – несколько менее явно, так как для него это уже пройденный этап, – с Влюбленным?
Дурак в Таро – всего лишь ступень на пути человека к истинному знанию, после Влюбленного и Отшельника, в преддверии Повешенного, и смысл его навсегда и за всех истолковал Гете – в «Фаусте» (если помните, Фауст, едва явившись перед читателем, говорит о себе, превзошедшем все мыслимые и немыслимые науки: «Однако я при всем при том / Был и остался дураком» (пер. Б. Пастернака), – не говоря уже о прочих многочисленных отсылках). К художнику нельзя быть снисходительным, нельзя прощать ему остановки в развитии («мгновение, повремени!») и творческой мелочности. Оттого такой скрытой нежностью к идущему следом собрату по духу проникнуты жестокие, унизительные порой строки «Разговоров с Братцем ослом», записок Персуордена, обращенных к Дарли («Клеа»). Персуорден здесь – та самая мертвая собака, что из-за грани между жизнью и смертью продолжает висеть на пятках собрата-Дурака. По той же причине, что и на Персуордена, не обижается Дарли и на пришедшего с войны в краткосрочный отпуск Китса, из одержимого журналистским зудом поденщика незаметно превратившегося в художника – хотя тот и обещает отнять у него и женщину, и «след» Персуордена («Клеа»). «Расцвет дурости» убитого вскоре в пустыне Китса в данном контексте – лишь должное, воздаваемое ему чуть приотставшим товарищем. Необходимая жестокость, не дающая остановиться, и невольная нежность к преодолевающему те же трудности, что и ты (одно из старых имен таротного Дурака – Товарищ, Попутчик), неразделимы у даррелловских художников. И в конце «Разговоров» Персуорден оставляет для Дарли прямо-таки карты и кроки.
Не дает Даррелл забыть и о другой, более привычной ипостаси Дурака (прошедшей мимо Боуда) – о Джокере, Шутнике. Здесь, конечно же, на авансцену вновь выходит Персуорден, автор трилогии «Шутник ты мой, Боже», не различающий смех и любовь как две стороны единого искони присущего человеку свойства, чем весьма озадачивает Жюстин, для которой познание мира есть дело серьезное и мучительное. Кстати, именно он и излечивает ее от «проклятия», первым из мужчин отказавшись потакать ее страсти к самокопанию и заставив ее против желания смеяться над самыми сокровенными мыслями и чувствами. Комедийная, карнавальная стихия вместе с образом Персуордена врывается и в чересчур серьезно себя самое воспринимающее повествование Дарли, не уступая по яркости, но явно превосходя по тонкости игры балаганный комизм Скоби. Самого себя Персуорден безусловно считает героем комического жанра, подбирая себе, однако, весьма авторитетных партнеров. «Почему, к примеру, никто не узнаёт в Иисусе великого Ирониста, комедиографа, каковым он по сути и являлся? Я уверен, что две трети заповедей блаженства – шутки или сарказмы в духе Чжуан-Цзы. Поколенья мистагогов и педантов просто порастеряли смысл. Я уверен в этом хотя бы по той причине, что он просто не мог не знать одной простой истины: Правда исчезает в процессе произнесения слова правды. Намекнуть – можно, приговорить и утвердить – нельзя; а ирония, мой друг, единственный возможный инструмент для задач такого рода.» [451]. Впрочем, о Персуордене и Иисусе поговорим в послесловии к «Клеа». Сейчас же мы подошли к центральной во всем «Квартете» «шутке» Персуордена – к его самоубийству.
