В начале девяностых Балабанов с Сельяновым написали сценарий по мотивам гамсуновского «Пана». «Хороший сценарий, романтический такой, мне по возрасту тогда очень было – про любовь, красота неземная, XIX век, Африка, фьорды, пароходы. Чего-то не случилось», – вспоминал Балабанов в 2009 году. «У Гамсуна был еще один отдельный рассказ, там главный герой в Индии, – говорил Сельянов тогда же. – Мы из него сделали сегодняшний день нашего героя. Прошло время, и он возвращается, попросту говоря, к той истории, которая описана в “Пане”. Мы вспоминали с Алешей периодически этот проект, еще год назад вспоминали».
В их общей фильмографии – две сценарные работы: «Замок» в большей степени написан Балабановым, «Пан» – в основном работа Сельянова. «Пишет всегда один – буквы, я имею в виду. “Пана” писал я, – говорит Сельянов. – Поговорили-поговорили – я сел и чего-то написал. А в “Замке” наоборот: поговорили-поговорили, Леша сел писать». Экранизация Гамсуна не состоялась по той же причине, по которой не появилась «Камера обскура», а «Груз 200» превратился в ребус по мотивам «Святилища»: не смогли очистить права. «Алеше никогда не везло с погодой и правами… Мы вступили в контакт с норвежцами, говорили о возможном сотрудничестве, – вспоминает Сельянов. – Для начала попросили их купить опцион у наследника Гамсуна, у сына. Сценарий уже написали, но, чтобы работать дальше, нужно было этот вопрос решить; они сказали: “Да, конечно”, поехали к наследнику и выяснили, что за два дня до них приезжал американский продюсер и этот опцион купил». (Скорее всего, речь идет о картине канадского режиссера-авангардиста Гая Мэддина «Сумерки ледяных нимф», 1997.)
В 1995 году своего «Пана» снял и датский режиссер Хеннинг Карлсен, автор черно-белого «Голода» (1966) по тому же Гамсуну – фильма, оказавшего большое влияние на Балабанова и особенно на его дебют «Счастливые дни». В дерганом, обидчивом, гордом и умирающем от голода писателе с его натянутой на голову потрепанной шляпой трудно не разглядеть сходства с героем Виктора Сухорукова. «Большое впечатление на меня фильм “Голод” произвел и Гамсун, – говорил Балабанов. – “Голод” по Гамсуну – норвежская картина, по-моему, на курсах нам показывали». Сельянов вспоминал, что этого «Пана» (ничем не примечательного) Балабанов видел на одном из международных фестивалей и даже познакомился с Карлсеном, но, кажется, так и не узнал в нем автора одной из своих самых любимых картин.
Так или иначе, во многом из-за «Голода» Балабанов принял решение снимать свой первый фильм на черно-белую пленку. «Мне черно-белое кино всегда нравилось, я цветного всегда боялся, – говорил Балабанов в 2009 году. – Цвет – это же надо с ним бороться. Тем более “Голод” был черно-белый. Все хорошие картины, которые я видел, были черно-белые. “На последнем дыхании” мне нравилось. Первая картина, мне кажется, должна быть черно-белая». «В этом кино черно-белая пленка просто органичней, – говорит оператор Сергей Астахов. – Она делает изображение монолитным, дробить его на какие-то цветные фрагменты было не нужно». Однако и с ч/б на съемках возникли проблемы: «Пленка советская была, не из одной партии, а партии друг от друга отличались, но у меня уже был опыт, – вспоминает Астахов. – Я крутил бачок проявочный на площадке, когда неясно было, какая это пленка, какой чувствительности. Если бы я сейчас это снимал на хорошей аппаратуре и пленке, я бы сделал это гораздо изящнее и тоньше».
В финальных титрах «Счастливых дней» литературный источник обозначен так: «В фильме использованы мотивы произведений С. Беккета». «Там основа – рассказ “Конец” был, он меня, собственно говоря, и натолкнул, – говорил Балабанов. – Еще был один рассказ, из которого я взял немного» [3-04].
В сценарии и фильме главный герой в исполнении Виктора Сухорукова изгнан из больницы с перебинтованной головой, он хочет показать другим свое темя и ищет временное пристанище, но его отовсюду гонят. На городском кладбище он знакомится с женщиной (Анжелика Неволина), которая оказывается проституткой, и слепым нищим – у него есть ослик. Как у Брэдбери в «Марсианине» (еще один важный для позднесоветской цивилизации автор), разные люди видят в нем того, кого хотят видеть, и называют кто Сергеем Сергеевичем, кто Петром, кто Борей. В финале герой обретает покой в нарисованной лодочке, плывущей по волнам затопленного города. Так же и в рассказе Беккета «Конец» безымянного героя (повествование идет от первого лица) выпускают из некоей институции, возможно, из госпиталя, выдают деньги и одежду и выпроваживают наружу, под вечный дождь, который негде переждать. Над ним все смеются, и никто не хочет сдавать ему комнату, в голове у него звучит навязчивая мелодия [3-05], он скитается по улицам, призывая смерть и одновременно сражаясь за жизнь.
