Под «еще одним рассказом» Беккета, скорее всего, подразумевается «Первая любовь», тоже повествование от первого лица: после смерти отца герой остается без крыши над головой, ходит на кладбище и встречает проститутку Лулу. Некоторые диалоги («Так ты живешь проституцией», – сказал я. «Мы живем проституцией», – сказала она» [3-06]; «Я люблю петрушку, потому что на вкус она похожа на фиалки, а фиалки я люблю, когда они пахнут петрушкой») перенесены в картину Балабанова целиком. Кроме того, в сценарии использованы фрагменты двух других рассказов Беккета – «Изгнанник» и The Calmative.
Название «Счастливые дни» позаимствовано из пьесы того же автора (больше от нее в сценарии, кажется, ничего не осталось), но список литературных аллюзий в режиссерском дебюте Балабанова было бы неправильно ограничивать одной фамилией. В рецензиях на «Счастливые дни» иногда всплывает имя Хармса, умершего от голода в блокадной тюремной больнице и заметно повлиявшего на позднесоветскую культуру и русский рок. В своей статье в «Сеансе» Любовь Аркус и Олег Ковалов перечисляют и другие очевидные (особенно в петербургском контексте) литературные влияния: «В “Счастливых днях” “заблудившийся трамвай” напоминает известный поэтический образ Гумилева, героиня Анжелики Неволиной – хрупких добродетельных проституток Достоевского, а сам герой – маленького гоголевского чиновника» [3-07].
«Я жил у товарища на Фонтанке, – рассказывал Балабанов. – Он снимал комнату в коммуналке, мы вместе учились в Горьком, он потом в Америку уехал, а я остался там жить. В общем, трудновато было. Но <Алексей> Герман меня запустил, я стал работать. Еще в Свердловск потом уехал, сценарий там написал. У меня был друг, Миша Розенштейн, он с Хотиненко работал раньше [как художник-постановщик], а сейчас в Израиле живет. Он прочитал сценарий и сказал: “Будешь в Ленинграде, там в Малом драматическом театре есть такой артист – Бехтерев [3-08]. Это вот для тебя”. Я же никого не знал, а Миша опытный был, из игрового кино, много картин сделал, сам собирался снимать. Хотиненко уже крутой был, он “Зеркало для героя” сделал. Я караулил у входа в театр, долго караулил, на фотографии Бехтерева нашел, шел за ним, смотрел. Потом попросил ассистента по актерам его на пробы пригласить. Он прочитал сценарий, выучил эпизод и начал мне играть театр у микрофона. У меня был шок – до такой степени мимо. Он театральный все-таки, совсем не мой артист. В общем, я никогда его больше никуда не звал. И вот сижу я в шоке в кафе у входа на “Ленфильм” с ассистенткой по актерам и не знаю, чего делать мне. Тут какой-то человек идет. И она говорит: “А вот Витя”. Я его подозвал, он рожу скривил, как обычно. Думаю: “Куда мне придурка такого?” Позвал его [на пробы], он пришел, а там был эпизод как раз, когда он ставит пластинку, женщина подходит к нему и говорит: “У нас будет сын”. А у него ответ (по Беккету): “Это, наверное, вздутие”. Он смотрит на нее, я вижу, что он слова забыл. Долго-долго смотрит и говорит: “Это опухоль”. И я начал хохотать. Он был такой перепуганный, это было так органично, что я его утвердил, о чем не жалею. Отлично роль сыграл». Сухоруков в то время работал в Ленинградском государственном театре имени Ленинского комсомола и почти не был занят в кино (самый известный его на тот момент фильм – «Бакенбарды» Юрия Мамина); после «Счастливых дней» он снимется у Балабанова еще пять раз. «1990 год, я иду по “Ленфильму”, – говорил Сухоруков в интервью екатеринбургскому телевидению, – и вдруг – [Эмилия] Бельская, ассистент по актерам: “А ну иди сюда!”. И подзывает меня к какому-то молодому человеку, похожему на ежика. Глазки пуговками. Сидит такой молчаливый, в свитерочке. <…> Он дает мне сценарий. Я узнал, что пробовались лучшие из лучших, а он утвердил меня».
В интервью «Сеансу» Сухоруков рассказывал, что тогда впервые испытал на себе метод режиссерской провокации, с помощью которой Балабанов «раскочегаривал» актеров: «На “Счастливых днях” заставил меня надеть ботинки на полразмера меньше, тесные. Мы снимали зимой на кладбище, я ноги себе отморозил. Говорю ему: “У меня ноги мерзнут…” А он: “Ничего-ничего, потерпи…” Потом оказалось, что это все специально. Ему нужно было, чтобы мои мучения через глаза передавались» [3-09].
