«Балабанов перенес сумеречный мир Беккета в печальный, подернутый сыроватым туманом, пустой Петербург, по прямым проспектам которого одиноко дребезжит одичалый трамвай, а по Ломоносовскому мостику цокает копытцами ослик с плюшевыми ушками», – пишут [3-10] Аркус и Ковалов. Однако город в «Счастливых днях» однозначно не является тем Петербургом, по которому несколько лет спустя пройдет Данила Багров и проплывет Иоган из фильма «Про уродов и людей». Строго говоря, это вообще не Петербург, не конкретное место – это пространство, которое критик Михаил Трофименков по другому поводу назовет «Везде-Нигде». Астахов эту догадку подтверждает: «Это и не должно было быть Петербургом – просто город, та среда, которая давит. И мы, в общем-то, более-менее в это попали».
У «Счастливых дней», которые, по мнению Дениса Горелова, «никому на фиг были не нужны, кроме питерских людей», сложилась тем не менее благополучная международная судьба – фильм был отобран в каннский «Особый взгляд» (как впоследствии и «Брат»). «Первый фильм удачный, его сразу в Канны взяли, – вспоминал Балабанов в 2009 году. – Конечно, я не ожидал – никто не ожидал. Нас на три дня пустили туда. Ко мне товарищ приехал из Голландии, художник-постановщик Сережа Корнет, из Свердловска тоже. Он к тому времени уже в Голландию уехал и там работал. Он узнал про Канны и приехал ко мне. И мы с ним там вдвоем рассекали. Он сейчас преуспевающий художник, в Китае жил, кучу развлекательных центров поставил в Европе. Канны – я в смокинге, с Базом Лурманом познакомился, за одним столом сидели на официальном приеме, потом вместе на закрытие пошли. Он тогда еще австралийский режиссер был, мы вместе на “Золотую камеру”[7] выдвигались [3-11]. Strictly Ballroom – хорошее энергичное кино. Хороший режиссер, и теток с собой штук восемь привез. Он по-французски не понимал, а нас в зал не пустили, потому что мест не хватило, мы стояли в фойе. А там сказали по телевизору: “Баз Лурман, Strictly Ballroom”. Он как заорет: “Камера д’Ор”, его скрутили. Оказалось – специальное упоминание».
В картине, которую один из зарубежных критиков назвал «аллегорией Чистилища», можно разглядеть большинство мотивов и элементов, которые станут для Балабанова постоянными: очарованный странник, чужак в большом городе, проститутка с золотым сердцем, стихия воды, минимализм, запоминающиеся отрывочные фразы («Уйду я от вас»). И главное – постоянное, пульсирующее во всех картинах ощущение обиды от происходящей несправедливости. «У него в каждом фильме есть страдания по поводу унижения человека, что нельзя никого унижать», – говорит Васильева и снова вспоминает обманутого Кречмара из «многострадальной “Камеры обскуры”, по которой он сам все время страдал». «Картина одновременно рождала чувство клаустрофобии и пугающей свободы: именно это сочетание определяет режиссерскую манеру Балабанова», – писал о «Счастливых днях» Андрей Плахов в своей книге «Режиссеры настоящего».
«У него не было поры ученичества. Ничего похожего на пробу пера или попытку почерка, – говорит Любовь Аркус, которая признается теперь, что в девяностые не воспринимала всерьез ровесников, и Балабанова в том числе. – Он как бы выплюнул всего себя уже в первом фильме. Все, что к тому моменту представлял собой Алеша, есть на экране в “Счастливых днях”. Это не его автопортрет, герой Сухорукова, как часто говорят, – это автопортрет его души». В 1994-м критик Вячеслав Курицын, ругая «Замок» и восхищаясь «автономностью, суверенностью и органичностью» «Счастливых дней», писал [3-12]: «Там Балабанов сделал абсолютно свой мир. Герой Виктора Сухорукова доверчиво предлагал глянуть на его младенческую макушку: знак открытости вертикали, готовности принять и отдать, прострел от и до, слово насквозь».
Пересматривая сейчас «Счастливые дни», понимаешь, что они могли бы быть как первым, так и последним фильмом Балабанова. «Может быть, в конце пути он только не был бы таким выпендрежным», – добавляет Аркус, подразумевая, в числе прочего, и черно-белую пленку. У того же Беккета в одной из пьес [3-13] герой цитирует Элиота: «В моем начале мой конец».
Кафка был одним из пантеона (а для позднесоветского человека – едва ли не главным мемом: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью»), и международный успех «Счастливых дней» во многом предопределил следующую работу Балабанова. «Я хорошо проехал по фестивалям европейским, и мне дали денег буржуи – немцы, на совместное производство Кафки, – вспоминал Балабанов о «Замке», картине, которую он до конца жизни считал своей самой слабой работой. – Фильм неудачный. Самый мой неудачный фильм, на мой взгляд. Второй фильм – это эйфория. Второй фильм – не скажу всегда, но обычно у режиссеров не получается».
