В 2013-м нидерландский режиссер Алекс ван Вармердам снял неуловимо похожий на «Уродов» фильм «Боргман». Там шайка суккубов и инкубов почти в той же манере – через манипуляцию и соблазнение – сжирает благополучную буржуазную семью. Не исключено, что голландский режиссер видел картину Балабанова: «Уроды» претендовала на премию Европейской киноакадемии в 1998-м, как и «Маленький Тони» ван Вармердама.
Четвертый фильм Балабанова критики назовут «стилизацией под декаданс, неотличимой от декаданса», «петербургской версией русского декаданса», «свалкой отходов символизма» и «самым стилистически безукоризненным фильмом последних лет». В общем и целом любовь критиков, которая в момент выхода «Брата» подверглась серьезному испытанию, благодаря «Уродам» была возвращена.
«Фестиваль получился из-за Балабанова сложный, – вспоминает Денис Горелов о “Кинотавре-1998”, в конкурсе которого показывали “Уродов”. – Первые пять дней все приехали и были рады друг друга видеть, как пионеры. Были пьянки, танцульки и обнималки, до тех пор, пока Балабанов не показал фильм “Про уродов и людей”. Показал он его в семь вечера. В девять люди уже начали сбредаться вниз [4-09]. Стояли столики, тихо, сквозь зубы люди говорили друг с другом. [Чувствовалась] явная готовность к драке. Питерские люди говорили, что это гениальное произведение всех времен и народов, нормальные люди, типа Рената Давлетьярова, говорили, что мучить детей в кадре – скотство: “Найду Балабанова и точно ему кости посчитаю”. А это уже была серьезная заявка. Максим Пежемский на сороковой минуте сказал: “Дальше-то что? Сюжет на сорок минут, а дальше уже смакование”. Я старался примирить враждующие стороны и считал, что этот фильм – поворотное событие, особенно винтаж. При этом я был уверен, что это бесовщина классическая. Это я и пошел сказать Леше Балабанову. Он ответил: “Это ты урод. Ты крещеный вообще?” Я немного отпрянул от этого вопроса, потому что его [обычно] задавали самые дикие люди. Мы проговорили тему, и чуть ли не той же ночью… Ночью была повадка нагишом залезать в воду – разнузданность, которая не очень свойственна “Кинотавру”. Балабанов сказал: “Поплыли”. И мы поплыли на корабли. С Лехой был какой-то свердловец, за мной увязался москвич. И мы плывем, барахтаемся. И Балабанов по дороге говорит, что его главное кредо: “Плывем, покуда не испугаемся”».
На фестивале фильм получил специальный приз жюри с формулировкой «За режиссерский профессионализм и цельное стилевое решение», а позднее – «Нику» как лучший фильм года. Еще до «Кинотавра» «Уродов» показали в каннском «Двухнедельнике режиссеров» – до сих пор это один из самых известных и любимых за границей фильмов Балабанова (в тот год фон Триер как раз показал «Идиотов» – картину, также не лишенную порнографического измерения). «На этой неделе выходят фильмы, которые рассказывают нам то, что мы уже знаем, – писал критик The Guardian Питер Брэдшоу в 2000 году, к британскому релизу картины. – Но “Про уродов и людей” Алексея Балабанова – это протофрейдистский дурной сон, мощное переживание, изощренно оригинальный и освежающий фильм, если можно использовать слово “освежающий” применительно к картине, которая вызывает непреодолимое беспокойство». Там же Брэдшоу сопоставлял «Уродов» с ранними гротесками Дэвида Линча. «Покойный Абдулов, когда его признали лучшим фильмом, возмущался: “Как же так, лучший фильм – про уродов”. Время расставляет точки, – говорил Астахов в 2009 году. – Я его смотрю иногда с таким ощущением невероятным… Его когда в первый раз по телевизору пустили, я позвонил Маковецкому: “Смотришь? Плачешь?” – “Плачу”. – “Я тоже…”».
В не меньшей степени, чем «Брат», «Про уродов и людей» – документ времени, результат определенного этапа в развитии постсоветской цивилизации, хотя бы потому, что сейчас такой фильм невозможен не только из-за борьбы за нравственность и лишних машин в кадре – он, как утраченная невинность, уже неповторим.
«Илиаду» и «Одиссею» разделяет для нас языковая пропасть: «Илиаду» до сих пор читают в архаичном переводе Гнедича, «Одиссею» – в переводе Жуковского, одного из создателей современного русского языка. В «Илиаде» греки приплыли и осаждают Трою, не двигаются с места; в «Одиссее» герой скитается по морям, чтобы вернуться домой. Первый «Брат» (пришел, увидел, осадил) похож на «Илиаду», второй – на «Одиссею», путешествие с надеждой на возвращение домой (или с правом на надежду). Монохромный мир первого «Брата», гангстеры и желтые пиджаки, рынок Апрашка, кладбищенский холод – сейчас уже архаика, древность, пережитая реальность; все так и было, но тогда. «Московский лоск» второго – до сих пор современность. Примерно тем же путем двигалась страна в последние двадцать лет – из свистящего хтонического «Петербурга» девяностых в залитую светом софитов «Москву» эпохи бесконечной стабильности. В девяностые местом действия (и силы) был рынок, в нулевые – Останкино; Балабанов это почувствовал раньше всех.
