О том, как появилась идея картины про маленький поселок прокаженных в якутских лесах, Паязатян в 2003 году подробно рассказал журналу «Киноведческие записки» [6-02]: «В 1970-е годы мне как-то попался номер “Недели” с рассказом о колонии прокаженных где-то в районе Астрахани: вроде бы обычная деревня, люди живут нормальной жизнью – ловят рыбу, женятся, растят детей. И чем-то задела меня та статья, я ее вырезал, положил в свой архив. <…> Прошло лет двадцать, и однажды (я тогда работал в Госкино России) ко мне пришел человек… положил на мой стол толстую книгу [6-03], попросил ее прочитать и, если мне понравится, найти автора, который согласился бы написать сценарий по какому-нибудь рассказу или повести. Объяснил, что это произведения поляка Вацлава Серошевского, который в конце XIX века был сослан в Якутию, а после окончания срока ссылки там осел, женился и стал писать о якутах. Я пообещал показать книгу знакомым мне сценаристам, но вскоре понял, что обещание это было легкомысленным. Все, к кому я обращался с этим предложением, подержав в руках увесистый том, спрашивали: “Кто возьмется за производство? А договор будет? А Госкино гарантирует поддержку?” И уж не знаю, как вышло, но я стал писать сценарий сам, не имея никаких перспектив, не общаясь ни с продюсерами, ни с режиссерами».
В той же публикации «Киноведческих записок» Сельянов объясняет: Балабанов заново переписал историю прокаженных якутов, опираясь не столько на сценарий Паязатяна, сколько на прозу Серошевского. «Это не оригинальный сценарий, там книжка была, – говорил Балабанов в 2009-м, – Вацлава Серошевского – он польский писатель очень хороший, который попал в ссылку за польское восстание [6-04] и прожил всю жизнь в Якутии. Выучил якутский язык, женился на якутке, у него дети якуты. И он написал книжку под названием “Якуты”, которая до сих пор является энциклопедией для них. И очень много написал рассказов. Там еще из других рассказов <взят материал>, но основа была – “Предел скорби”, по нему я и написал фильм “Река”. Я в Якутии бывал раньше несколько раз, познакомился с этими людьми – это наша [Свердловской киностудии] вотчина была. Я поехал в театр, на “Якутфильм”, поездил вокруг и решил снимать на якутском языке. Мне показалось, это интересно. Артисты оказались просто удивительные. Я потом Мишу снимал Скрябина [6-05] и еще собираюсь его снимать, гениальный, считаю, артист. Вообще, люди хорошие. Я очень жалею, это был бы фильм-бомба».
«Мне Сельянов позвонил, они искали через Союз кинематографистов, кто может помочь по организации на месте. Они-то сначала задумали этот фильм снимать в Якутии, не в Кандалакше. Потом Алексей приехал, администратор и, по-моему, оператор. У них задача была тогда – посмотреть натуру, выбрать, где можно снимать, и провести подбор актеров. Я быстро понял, что к чему, и сказал, что готов помочь. Потом стали по театрам нашим ходить, сначала в Якутский драмтеатр пошли и фактическим там Алексей отобрал основных героев. Потом поехали уже по районам, стали думать, возможны ли съемки в Якутии, через месяц Сельянов мне сказал, что будем снимать на европейском Севере».
В связи с якутским экспериментом Балабанова Астахов вспоминает «Апокалипсис» Мела Гибсона, который вышел в 2006-м и был снят на одном из майанских диалектов.
Незадолго до начала съемок Балабанов с другом попал в аварию на подмосковной дороге, но все равно решил запускаться. «Мне очень нравился сценарий, но меня не устраивал финал, где река уносит ребенка в море и ничего нет, – вспоминал Астахов. – Нужно дарить зрителю хоть какую-то надежду, пусть даже это будет обман. Надежду надо дарить – иначе нет смысла жить. Фильм мог быть слишком пессимистичным. Мне нравилось формотворчество, такой сильный, упругий сюжет, и видно, меня это подвело. Если бы я был более принципиальным, я бы просто отказался. Я никакой не мистик, я просто чувствовал, что мы делаем очень хорошее кино, но оно несет отрицательный заряд. Я был против начала съемок. К тому же Балабанов до этого попал в аварию. Он еле говорил. Тем не менее мы начали снимать».
