Балабанов не следил за развитием технологий, все делал, как в XX веке. Пусть и не сразу, но Симонов и художник по CGI Олег Беляев убедили его в том, что квартиру на крыше строить не надо, все можно снять в павильоне, а индустриальный пейзаж вставить в оконную раму на компьютере. «Он нам доверял в этих вопросах. После того как мы утвердили технологию, он переделал все мизансценические решения эпизода. Потом мы этой технологией активно пользовались и на “Морфии”».
Художник Павел Пархоменко построил квартиру в Петербурге, в бывшем кинозале ДК «Невский» на проспекте Обуховской обороны, а вид из окна сняли в Череповце. Второй режиссер Владимир Пляцковский вспоминает, что сложнее всего было разбудить мух – в Петербург группа вернулась уже в ноябре, мухи впали в спячку, но Балабанов требовал, чтобы они летали, и их приходилось поднимать в воздух вентиляторами.
Следующей (после «Груза») совместной работой Симонова и Балабанова должна была стать «Глиняная яма» – экранизация пьесы петербургской журналистки Ольги Погодиной, права на которую купил Сельянов. Она начинается с диалога, напоминающего сцену из «Войны», – теща капитана Медведева говорила там про то, что «все национальности равны, но мандарины я у них никогда не покупаю». В пьесе мать рассказывает младшей дочери Людмиле, приехавшей домой издалека, что ее старшая сестра Галина после гибели мужа-алкоголика начала жить с «нацменом» Рустамом. Вскоре появляются и они, Галина объявляет, что беременна, мать устраивает сцену: «Чучмек ее околдовал». Чуть позже пара женится, но сразу после свадьбы у Рустама начинается роман с Людмилой. Пока сестры делят мужчину, двое маленьких сыновей Галины, отданные бабушке «на время», исчезают из квартиры, оставив записку с просьбой «закопать нас в глиняную яму, как вы закопали папку». Чуть позже Рустам и его новая возлюбленная Карина находят их повешенными – дети решили освободить жилплощадь для новой маминой семьи и отправились к мертвому отцу.
Тогда Балабанов занимался проектом «Кино» – тем самым сборником любительских видео, которые не удалось смонтировать в единую картину. «Мне идея эта очень нравилась, – вспоминает Симонов о «Кино». – Я приехал в Питер, а у него <дело> тяжело шло, и он не хотел запускаться, пока не будет стопроцентной уверенности. Леша не то чтобы жаловался, он сказал: “Я не могу. У меня эти пять сюжетных линий – бог с ними, с диалогами, но они просто не сходятся”. Он очень долго над этим бился, по-моему, месяц-полтора. И он дал мне почитать пьесу “Глиняная яма”. Вот тогда я испугался, потому что по мне – это жестче, чем “Груз 200”. Я, честно говоря, боялся, что Лешу после этой “Глиняной ямы” порвут. Там основная тема – межнациональные отношения. Потом я улетал в Одессу, был на трапе самолета, мне позвонил Сельянов и сказал, что проект “Кино” закрыт. Леша потом объяснил: “Я полтора или два месяца бился над финалом, но меня это все не устраивало: ни одно, ни другое, ни третье. Не хочу, чтобы было стыдно”. Вот это его фраза: “Мы же нестыдное кино сняли” – он все кино делил на стыдное и нестыдное. Я прилетел в Одессу, и Леша попросил меня съездить в Любашевку – начать подготовку к “Глиняной яме”. Я был в очень сильном стрессе, потому что этот фильм мне делать не хотелось. Как зритель я понимал все драматургические достоинства пьесы, но чувствовал – не мое произведение и, по-хорошему, надо от него отказаться. Но уже было понятно, что отношения с Лешей сложились, и я просто не могу его бросить. Я очень много думал и не понимал: что, мне ломать себя? Включать холодного [профессионала]?»
В Любашевке, как и в Измаиле, Балабанов бывал в детстве; Симонов нашел по его описаниям нужный дом: «Разумеется, все было переделано. [Нужный] дом физически был, но внутри – уже евроремонт. Потом я вернулся из Одессы. Мы готовились к “Глиняной яме”, у меня уже начался подбор референсов, я искал станции – предварительно, через интернет. Мы работали по полной программе, процесс шел, и я начал себя приучать к мысли, что мне все-таки придется снимать “Яму”. Уже обсуждали, что надо ехать, смотреть натуру, а потом позвонил Леша и говорит: “Вышла книжка Бодрова, найди ее, прочитай там сценарий «Морфий»”. И через неделю Балабанов спросил: “«Глиняная яма» или «Морфий»?”. И я, разумеется, запрыгал и заорал: “Да! Конечно, конечно, «Морфий», «Морфий», «Морфий»!”»
