В общем, разведка выполнила свою работу – но, как фактически получилось, вхолостую. Как бы «искусство ради искусства», хотя и за очень большие государственные средства, и ценой громадных усилий.
Между тем наиболее важной из полученного материала была информация по обеспечению безопасности атомных станций. По мнению зарубежных специалистов, её можно было достичь за счёт того, чтобы, в частности, размещать под землёй все опасные блоки и части станции. Соответственно, предлагались и другие меры, так что в итоге стоимость гарантии этой полной безопасности равнялась примерно 15 процентам общей стоимости станции.
Руководство КГБ пошло тогда на воистину беспрецедентный шаг: «БС», действующий нелегал, встретился с группой учёных, которым всё подробно объяснил. Однако «всесилие» Комитета, о котором тогда столько и с таким опасением говорилось в определённых кругах, оказалось сильно преувеличенным. Информация была принята к размышлению, вернее – к сведению, но вот в плане её реализации ничего сделано не было.
Да, здорово изменились времена! Хотя и раньше подобные ситуации уже случались, но разрешались они совершенно по-иному.
Помнится, в марте 1945 года, когда до окончания Великой Отечественной войны оставалось совсем чуть-чуть, руководитель внешней разведки комиссар госбезопасности 3-го ранга П.М. Фитин обратился с рапортом к наркому госбезопасности комиссару госбезопасности 1-го ранга В.Н. Меркулову[284]:
«За 3½ года нашими резидентурами в Нью-Йорке и Лондоне получены исключительной важности материалы, освещающие научную разработку проблемы урана-235, как нового мощного источника энергии для мирных и военных целей.
Эти материалы не только дают возможность следить за развитием научно-исследовательской мысли и инженерными работами, ведущимися в США, Англии и Канаде, но по своему объёму и характеру являются ценнейшим пособием для работников наших научно-исследовательских организаций и могут служить основой для постановки и развёртывания в нашей стране самостоятельных и больших работ в области проблемы использования атомной энергии. ‹…›
1) За 1944 год нами было передано 117 наименований работ, из которых на 86 работ до сих пор не получено никакого заключения, несмотря на неоднократные запросы с нашей стороны. ‹…›
2) По имеющимся у нас данным, вопросы конспирирования ведущихся работ Лаборатории № 2 находятся в не надлежащем состоянии. Многие сотрудники Академии наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере её работ и личном составе работающих в ней. ‹…›
[Конкретные предложения следуют далее под той же нумерацией, мы приводим лишь один пункт. –
2) В целях обеспечения строжайшей конспирации вокруг всех работ по программе урана добиться перенесения центра работ из Москвы в какой-либо изолированный район страны»[285].
И в результате, как следствие этого рапорта, на картах нашей Родины – правда, очень-очень секретных картах – вскоре появилось тринадцать «закрытых» городов, в которых и создавалось наше ядерное оружие. Поэтому испытание советской атомной бомбы 29 августа 1949 года явилось для всего «капиталистического мира» весьма неожиданным и очень неприятным сюрпризом. Что ж, тогдашнее руководство СССР жило интересами своей страны, своего народа.
Позднейшее же наше руководство имело другие приоритеты. Нет сомнения, что председатель КГБ докладывал (или говорил в устной беседе) генеральному секретарю ЦК КПСС о своём неудачном общении со специалистами по «мирному атому». (К сожалению, нам сейчас уже не установить, кто именно тогда был генсеком, а кто возглавлял Комитет.) Причём никаких «закрытых городов» создавать в данном случае не требовалось, но вот указание «с самого верха» – «обратить надлежащее внимание на зарубежный опыт» вполне можно было бы и дать. Указания не последовало.
Зато 26 апреля 1986 года произошла Чернобыльская катастрофа – та самая авария на атомной станции, которую можно было бы предотвратить, если бы материалы, полученные «БС», были претворены в жизнь, а не в диссертации. Дроздов по этому поводу писал так: «Всё, что добывал “БС” за рубежом, сразу же направлялось в соответствующее ведомство. Если бы результаты его труда были правильно там использованы, учтены, то, может быть, Чернобыльской катастрофы бы не было»[286].
Катастрофа всё-таки была, но, как кажется, высшее руководство страны отнеслось к ней довольно спокойно. Её же вообще поначалу скрыть пытались…
Равнодушие тех самых «архитекторов перестройки» чувствуется даже по книге Крючкова: «Уже после Чернобыля в начале 1987 года мне позвонил министр энергетики СССР Майорец[287]. Он сказал, что министерство вновь вернулось к нашей информации, признало её исключительно ценной, особенно ту часть, которая касается безопасности. Министр принёс извинения за прежнее руководство, которое допустило явный просчёт, отказавшись от её использования»[288].
«Явный просчёт» – и невольно вспоминается знаменитая фраза времён наполеоновской Франции, многими тогда повторённая: «Это больше чем преступление, это ошибка».
