Там офицер в более высоком чине говорил со мной о моих академических успехах, моих планах, моём знании немецкого языка; недели через две мои знания проверяла миловидная женщина лет за пятьдесят… Я был зачислен в резерв Управления “С”, и с этого момента никакой другой отдел КГБ не имел права вести со мной переговоры»[35].
И что же это такое? Из какой области – ботаники или зоологии? Сиречь, что это, «развесистая клюква» или «бред сивой кобылы»?
Сопоставьте с интервью Алексея Михайловича – ну никакого сравнения!
Можно бы было разобрать этот рассказ «по косточкам», ибо здесь что ни слово произнесённое – всё ложь, точно по Экклезиасту! Но ограничимся самым последним утверждением, про «никакой другой отдел КГБ». Из этих слов автора можно понять, что списки людей, отобранных в так называемый «особый резерв», то есть будущих нелегальных разведчиков, рассылались по всем подразделениям Комитета со строгим указанием: этих людей не вербовать и вообще обходить десятой дорогой. То есть будущие нелегалы заранее становились известны по всему Комитету. Тихий ужас!
Ну да ладно, осуждать автора-фантазёра мы не будем – в конце концов, именно читателю нужно чего-то поинтереснее, где-то – «погорячее», да и объём книги иному автору нередко приходится «нагонять» за счёт придуманных подробностей и «несыгранных сцен». (Известно: краткость – сестра таланта, но тёща гонорара.)
Но настоящий-то ужас оказался в другом. Вот что написал в одной из своих книг Борис Николаевич Григорьев, в своё время друживший с Гордиевским. Да, они были коллегами, без малого двадцать лет проработали вместе, даже и почти что семьями дружили, так что всё это вполне нормально и не удивительно. А то, что Григорьев потом за эту дружбу пострадал – это другой вопрос, но сейчас, для начала, конкретная информация, от него полученная:
«Что греха таить, всем советским в Копенгагене было жутко интересно посмотреть на то, как выглядит порнография в живом виде. И мы ходили на знаменитую и включённую во все туристические справочники улицу Истедгаде и смотрели, стараясь соблюдать пристойный вид, чтобы где-то ни к месту не захихикать на русский манер, держать рот закрытым, а глаза – прищуренными. Скажу честно,
Впрочем, мне известно одно исключение: мой бывший коллега Олег Антонович Гордиевский не утратил интереса к этой области “массовой культуры” к концу первой, да и, как мне рассказывали, второй командировки в Данию. Мне кажется, что интерес этот был вряд ли здоровый: в одном и том же нормальном человеке не может ужиться влечение к грубому с определённой деликатностью, интеллигентностью и достаточно высоким культурно-образовательным уровнем. Думается, в психике этого человека есть какой-то изъян, червоточина, возможно, послужившая причиной того поступка, который он потом совершил»[36].
Относительно этого поступка существуют различные варианты. По нашему мнению, в книге Д.П. Прохорова и О.И. Лемехова «Перебежчики. Заочно расстреляны» предлагается несколько упрощённый вариант: «Он посетил квартал “красных фонарей”, нарушив тем самым правила поведения советских граждан за границей. Будучи задержанным датской полицией, он не нашёл в себе силы противостоять шантажу и согласился на сотрудничество с ПЭТ (датская контрразведка)»[37].
С этим вариантом можно было бы согласиться: всем известно знаменитое «Руссо туристо. Облико морале!» – но при чём тут датская полиция? Разве именно она следила за тем самым «облико» советских граждан за рубежом? Да нет, на то были наши, советские товарищи, долженствовавшие «бдить» и «своевременно пресекать». Полиция в данном случае ничего поделать не могла: Григорьев же откровенно написал про улицу Истедгаде, «включённую во все туристические справочники», и, значит, ничьё пребывание на этом «объекте» не возбранялось, а потому туда, среди граждан прочих стран, невозбранно ходили и любопытные (или озабоченные) советские товарищи…
Борис Николаевич сказал про Гордиевского так: «Я знаю его нездоровый интерес к сексуальным проблемам, и спецслужбы прихватили его на компромате. Завербовав, отпустили “на вырост”, чтобы потом, когда он где-то появится, сделать к нему подход. Он-то надеялся, что все забудут»[38].
