Я всегда старалась запираться у себя до того, как начинали приходить клиенты. Эти альфы, чьи запахи я наутро так отчетливо ощущала на живущих в Доме омегах, были для меня некой безликой бесформенной массой, что наводняла коридоры и оставляла следы своей скверны на их выцветших болотных обоях. Конечно, я слышала все, что происходило за тонкими стенами, и единственной возможностью уснуть были беруши — причем и для носа тоже. Я уже почти привыкла спать, дыша исключительно через рот, потому что в ином случае мое тело реагировало слишком бурно. Иногда это было даже не сексуальное возбуждение, а нечто иного толка — я чувствовала, словно что-то давит мне на грудь, как шумит в ушах и как руки и ноги совершенно теряют свою подвижность. Я слышала истории о том, как сильные альфы подобным образом могли повлиять практически на любую омегу. Просто лишить ее сил к сопротивлению, введя в своего рода транс. Что-то похожее я испытала во время лекции отца Горацио в тот злополучный день, когда мы познакомились. Только сейчас дело было не в ком-то конкретно, а в общей энергии — разнузданной, дикой, полной жестокой эгоистичной похоти. Я почти уверена, что, если бы каждый из них встречался с подопечными Ории в другом месте, один на один, они бы вели себя иначе. Но здесь, подначивая друг друга даже через стены и коридоры, сходя с ума от этих переплетенных запахов, они выпускали на волю своего внутреннего зверя — и у него было мало общего с тем, что взирал на нас с витражей Церкви.
Медвежонок говорил, что со временем станет легче. Он по-прежнему оставался единственным, с кем я могла пообщаться по душам, не опасаясь, что позже мои слова будут жадно обсуждать на кухне или во время перекура на заднем дворе. Парнишка взял за моду приходить ко мне каждое утро, заваливаясь в постель и обнимая меня через одеяло. И если сперва меня это немного смущало, то потом я настолько привыкла, что стала даже ждать его появления и не начинала свой день без него.
На нем никогда не было чужих запахов. Даже запахов других омег, с которыми он, казалось бы, делил и стол, и кров, и ванные комнаты. Нет, Медвежонок всегда источал только собственный аромат — солнечного луга, усеянного цветущими одуванчиками. Я думаю, в этом была еще одна его особенность, помимо всех прочих. Он был странноватым, немного не от мира сего, но очень добрым и даже по-своему мудрым. Он прекрасно понимал мое состояние и как будто даже больше того — знал то, о чем я никому не говорила и в чем не решалась признаться вслух. Его голубые глаза внимательно и зорко следили за мной, но при этом с его очаровательного личика не сходила рассеянная добродушная улыбка, которая могла ввести в заблуждение того, кто легко покупался на его красивую мордашку и нежное тело.
У Медвежонка тоже были свои клиенты. Такие же особенные, как и он сам, ведь их желания были несколько иного характера, нежели у остальных посетителей. И, честно говоря, я могла их понять.
Они приходили не за его телом, а за его запахом.
Об этом мне рассказала Поппи, когда на четвертый день моего пребывания в Доме мы вместе с ней готовили завтрак на всех. Чтобы прокормить всех местных обитателей, нужно было доверху наполнить две больших кастрюли, в одной из которых она широкими резкими движениями намешивала жидкую овсяную кашу, а в другой варились яйца и вперемешку с ними дешевые сосиски, за пару минут разбухающие до размеров каких-то инопланетных монстров.
— Он раздевается и позволяет им трогать и нюхать себя, где им вздумается. Большинство альф не выносит гендерно нечистых, но находятся те, кого подобное привлекает. Его запах это… нечто невероятное, правда?
Она улыбается, качая головой, и я мысленно соглашаюсь с ней. Из всех девочек Ории Поппи относится ко мне наиболее благожелательно, и потому меня радует, когда я попадаю на дежурство вместе с ней.
