Мне стыдно за то, что я упомянула и даже подчеркнула свою роль. Да, некоторые двери открылись, несколько звонков были перенаправлены, немного больше внимания было уделено больному – но я сделала не больше, чем его отец, меньше, чем он сам, и ничто по сравнению с усилиями тех, кто принимал меня за этими дверями или отвечал на звонки. Я хотела написать о значении литературы, а пришла к благодарности медицине. Двадцать тысяч операций на сердце: насколько сильнее должно быть удовлетворение главного врача по сравнению с моим удовлетворением от трогательного письма или упоминания моего творчества другим автором! Даже заслуги величайших творцов – Гельдерлина, Кафки и так далее, подаривших тысячам, десяткам тысяч читателей те или иные строки, которые помогали выжить в трудные времена, не могут сравниться с спасением одной-единственной жизни, тем более жизни собственного ребенка. Такие вещи нельзя сравнивать? Верно, теперь я уже говорю, как моя сестра. Тем не менее это заставляет меня пересмотреть отношение к профессии, которую я считала своим призванием.
Нужна ли была другая поддержка? Я пытаюсь найти возражения против молитв в Большом Святом Мартине – и вот уже мой сын вне опасности. Я повторяю эту фразу снова и снова: «Он вне опасности, вне опасности», хотя она не передает и сотой доли того, что я чувствую. Мои ощущения можно сравнить с тем, как если бы гора внезапно исчезла, море разделилось или небо растаяло. Моя мать всегда утверждала, что неоднократно видела, как молитвы оказывали целебное действие. Теперь я тоже увидела, однако все равно не могу поверить.
Мне до сих пор не верится, что, стоя перед множеством полок с книгами, начинающимися на букву
Итак, вместо того чтобы снова лезть на стремянку, я берусь за новую книгу Петера Надаша – уж очень мне понравилась его «Собственная смерть». Однако в его «Сияющих деталях» [68] я долго не нахожу ничего, что относилось бы к моей ситуации, и чтение с каждой страницей становится все более утомительным. Но разве с дневниками Жюльена Грина было не так же? И разве мое впечатление тогда не было несправедливым? Да, вероятно. Слишком самонадеянно ожидать, что книга будет написана только для тебя, и если это вдруг случится, то уж точно не по заказу.
И вот я продолжаю читать и в потоке ужасов одной жизни, к которым у Надаша добавляются еще ужасы войны, тоталитаризма и уничтожения евреев, нахожу ту самую любовь к своему ребенку, которая тоже сводит меня с ума. Согласно протоколам СС, приказ немедленно расстреливать детей был постоянной темой обсуждения среди солдат. Моральных возражений не выдвигалось. Нет, солдаты считали приказ неразумным, поскольку он усложнял процесс: паника и сопротивление были неизбежны там, где детей вырывали из рук матерей. «Это свойственно человеку, – сухо замечает Надаш. – Животное защищает своих детенышей даже в самых безнадежных ситуациях» [69]. Кроме того, среди солдат было много отцов, которых эта задача «доводила до нервного истощения», как гласит один из протоколов. «Можно считать антропологическим законом то, что массовое убийство детей нервно истощает мужчин. Не умственно, не эмоционально, не этически, а именно нервно. Но на самом деле причиной нервного срыва была другая человеческая черта: эмпатия, свойственная любому млекопитающему. Для них это было все равно что казнить собственное дитя».
Разве не каждый из нас хотя бы раз мысленно казнит собственное дитя? Даже моя мама – тогда перед школой, когда мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и я не отвела взгляда. Конечно, ради своих дочерей она без колебаний согласилась бы на пытки, изнасилование, четвертование; это не пустые слова, как я поняла, когда мой сын находился в отделении интенсивной терапии, это какой-то антропологический закон, который в религии воплотился в образе Бога, готового пожертвовать собой ради человечества. Однако в религии также есть Бог, который хочет истребить свой народ. Недаром фантазии, возникающие у женщин в послеродовой период, могут быть не менее пугающими – пусть об этом редко говорят. Я не хочу забывать этот ужас, даже когда снова смогу видеть красоту. Если мой сын поправится, обещаю разрушить образ семейной святости и принять реальность.
