За кофе и чаем настоятельница – если ее подчеркнутый эгалитаризм вообще позволяет использовать этот титул – объясняет, что их орден селится исключительно в центрах городов. Только в августе они уезжают на природу, чтобы не утратить с ней связь, а также чтобы встретиться с братьями и сестрами из других общин. В этот период их распорядок дня менее строг (природа и общение, таким образом, могут компенсировать отсутствие некоторых богослужений). В остальное время они выбирают церкви, вокруг которых кипит жизнь, но вовсе не для того, чтобы быть социально активными. Орден по своей сути созерцательный, их повседневная жизнь наполнена молитвами, песнопениями и часами молчания. Они противостоят частым вмешательствам, особенно со стороны самой церкви. Против всякого прагматизма они стремятся создать пустое пространство для Бога прямо в гуще жизни. Однако, если кто-то обращается к ним за помощью или советом, они, конечно же, откликаются; для этого, кстати, совсем необязательно быть принятым папой.
Пустое пространство, в сущности, это и есть Бог.
Сорок три дня – ты пересчитала в календаре, чтобы убедиться, что прошло действительно так мало времени, – ты не желала ничего другого, ни за что другое не молилась, все свои усилия сосредоточила на одной цели, почти ни о чем другом серьезно не думала и ежедневно возобновляла свое обещание. И вот это наконец случается – врачи объявили выздоровление почти неизбежным, и он, измученный, но все тот же мальчик, которого вы вырастили, вернулся домой – ты словно оглушена. Тебе бы радоваться, и, возможно, где-то в глубине души ты действительно радуешься, но, когда твой сын снова засыпает в своей постели, ты падаешь на кровать, как сраженная. Прежняя усталость – ничто по сравнению с той слабостью, которая овладела тобой теперь; а ведь ты должна прыгать от радости! Ты должна собраться с силами, вернуться к жизни, даже если придется ползти на четвереньках. Нельзя поддаваться тоске, пока кто-то в тебе нуждается.
Когда я кормила его грудью, меня охватил страх, потому что в этом маленьком существе я увидела себя – но в новом, тревожащем аспекте. Он казался мне жестоким в своей уязвимости, своей невинности. Он обладал надо мной такой властью, какой не обладал ни один человек прежде, а ведь он был всего лишь младенцем, хрупким младенцем. Казалось, что «мужская» часть меня – холодная, рациональная, безжалостная к самой себе, вероятно, та самая, которая позволяла мне работать, быть смелой, амбициозной, бесчувственной, – словно эта часть моего характера отделилась, ускользнула от меня.
Рейчел Каск описала нечто подобное, когда назвала рождение и материнство наковальней, на которой куется неравенство полов. Однако сегодня рождение и материнство разделяют не только женщин и мужчин, но и самих женщин. Ведь, как бы мы ни менялись, наши биологические особенности остаются прежними. Казалось, мне нужно стать кем-то другим, чтобы соответствовать этому существу, лежащему у меня на руках, казалось, что я должна уничтожить свою «мужскую» часть и вместе с ней – саму себя. Я должна была адаптироваться, настроиться – но как?
Я реагировала слишком остро, и окружающие поначалу меня не узнавали. Но потом я поняла: нет, это не я; эта «супермать», в которую я превратилась, уничтожала и мою работу, и мою сущность. Это была не я – это был он, он был частью меня, мой сын похитил часть меня самой. Тогда я поймала эту «супермать» и за несколько дней, недель превратилась обратно в мужественную женщину, которой я себе нравилась. К счастью, мой муж заметил, что происходит, и с радостью взял на себя роль заботливого родителя, «матери». Именно это и стало нашим спасением – так я думала.
Ссора могла бы перерасти в нечто большее, если бы отец, вопреки своему обыкновению, не сказал решающее слово. Мы, дочери, более чем просто чувствительны – мы уязвимы, и смерть обнажает такие трещины, происхождение которых уже никто не помнит, вероятно, из раннего детства. Мы неожиданно наталкиваемся на них и не понимаем, в чем, в сущности, дело. Одна из сестер заявила, что нельзя тратить столько денег на могилу – мама бы этого не захотела, ведь она бóльшую часть своего состояния пожертвовала бедным. Я же защищала искусство, стоимость которого нельзя ставить в противовес хлебу насущному. К нашему удивлению, другая сестра поддержала меня, отметив, что мать носила дорогую одежду и заботилась о своем облике. Возник странный союз, против которого первая сестра начала выступать еще громче.
Я со своей колкой манерой выражения, которую никто из моих читателей не приписал бы мне, внешне оставалась спокойной, чтобы мое превосходство ранило ее еще больше. В итоге все трое мы обвинили отца в том, что он, как всегда, держится в стороне.
