Например, в начале второй части Надаш выражает гнев на попутчиков первого класса, когда едет на юг в поисках лагеря испанских фашистов. Перепечатывание текста тоже помогает: «Как только высокоскоростной поезд, знаменитый „Тэ-Жэ-Вэ“, вытащил состав из толпы на вокзале Гар-де-Льон и начал плавно катиться, они, как по часам, начали есть. Французскому мещанину нужно совсем немного, чтобы удовлетворить свой гедонизм. Было ужасно смотреть, как они беспрестанно копошились, открывали и закрывали, доставали и прятали, ставили и убирали, поднимали и опускали, методично запихивая в себя четыре обязательных по их особым гедонистическим ритуалам блюда под нескончаемый шорох пакетов и грохот пластиковых контейнеров. В конце три разных сорта сыра, потом немного фруктов. Из термоса – еще немного кофе. Пока желудок не лопнет. Никто не может быть настолько голоден. У человека просто не может быть такого аппетита. Они ели не потому, что были голодны. И даже не потому, что не могли провести ни минуты без удовольствия. Они ели, потому что их образ жизни обязывал их совершать этот акт наслаждения жизнью. Эти четыре блюда были необходимы во что бы то ни стало. Ежедневный багет должен был быть свежим и хрустящим, настолько хрустящим, чтобы крошки разлетались на десять метров. И к этому обязательно нужно вино из двух дорожных бутылочек. И вода из этих ужасно загрязняющих окружающую среду пластиковых бутылок. Они раскладывали все это, доставали, прятали, мяли и выбрасывали, разворачивали и заворачивали, открывали и закрывали, откручивали крышки и закручивали их обратно».
Cамо их существование, их сытая нормальность выводит его из себя. Он вскакивает и теряет самообладание, которое в его семье следовало сохранять при любых обстоятельствах – о, как хорошо я это знаю по Вестервальду, где соседи были протестантами, кальвинистами, пиетистами – кем только они там не были. Разве его родители не сохранили ничего еврейского, ничего восточного, чувственного, как у Кафки? «Если кто-то за столом вел себя недисциплинированно, ему просто говорили:
Мое же состояние выглядит жалким, потому что связано только с моими собственными чувствами: страх матери, несмотря на то что сыну с каждым днем становится лучше; самосожаление покинутой женщины; стыд родителей, лишивших ребенка семьи; отдаленное чувство вины любовницы, которая снова стала жестокой в своем отказе; скорбь дочери. Да и просто усталость… Даже Надаш признал бы, что мне сейчас необязательно переживать из-за судьбы Европы, этой жестокости, охватившей континент. Кажется, будто время пошло вспять и мы снова стоим на пороге войны.
Но дело не только в политике. Я едва нахожу в себе силы на то, чтобы сострадать своим близким, едва нахожу в себе силы на то, чтобы сочувствовать родителям, чьи переживания схожи с моими собственными. Однажды вечером я еще раз проехала через весь город к психиатрической клинике, где находится молодая девушка, которая публично преклонила колени перед Богом. Недавно я встретила ее мать – застала у нашего порога в перепалке с полицией. Я знала ее в лицо, но не знала, что молящаяся – ее дочь, у которой подозревают шизофрению и которая на десять лет старше моего сына. Но я даже мимоходом не написала об этом. Почему? Ведь я зафиксировала даже мыло из Алеппо. Я фиксирую все – мой разум, мое восприятие никуда не делись. Просто у меня не хватило сил сопереживать еще одному больному ребенку, после того как я уже провела в больнице час, и я отодвинула мысли о нем в сторону. Алеппо находился достаточно далеко, чтобы меня это не трогало.
Прежде чем эта женщина села в машину скорой помощи, я дала ей свой номер, и она вечером написала мне сообщение, спрашивая, можно ли поговорить со мной по телефону. Я предположила, что она нашла мое имя в интернете и надеялась, что я смогу чем-то помочь ее дочери.
