– Да, все непросто, и то, что бабушка называла верой, для меня – то самое напряжение между противоположностями.
Какие разговоры мы вдруг начали вести!
Во вторую ночь, когда я держала его в объятиях и шептала ему на ухо истории, воспоминания и обещания, он сдвинул маску со рта и прошептал, что ему нравится жить. Он спал. Я с радостью умру уже ради того, чтобы лежать рядом с тобой.
В машине он отправил своему отцу замечательное сообщение, после того как тот еще раз объяснил ему все, от рисков до побочных эффектов, переведя бактериологию на наш язык: «Ты мой любимый врач». У моего мужа на глазах выступили слезы, когда я прочитала ему это сообщение с пассажирского сиденья. Я почти снова в него влюбилась.
Когда я еще ночевала в его комнате, сын сделал подарок и мне. Было нелегко понять, что именно из моих слов он воспринимал и насколько осознавал свое положение. Но на четвертое утро я узнала от медсестры, что сын позвал ее и шепотом попросил обезболивающее. Я спросила его, почему он ничего не сказал мне. «Тебе нужно было поспать, – ответил сын, который тоже помогал мне. – Я не хотел тебя будить».
Может показаться, что рассказывать о таком – тщеславие, но сейчас это уже неважно. Ведь нужно верить в себя, чтобы быть опорой для других, и остается только поражаться той силе, которая рождается из любви. Милосердие, упование на Бога и разум – смирение сейчас не так актуально.
Во время визита к каменотесу выясняется, что он настоящий художник, хотя сам отвергает это слово – говорит, что просто приводит в соответствие представления клиентов с тем, что требует от него материал. Мы, уставшие после всех замеров, вариантов, моделей, обдумываний и решений, наконец опускаемся в кресла в его мастерской. Вокруг нас стоят паллеты с каменными блоками, на столиках – свежезаваренный кофе, как у мамы, не какое-то там разбавленное молоком пойло. «Да, так будет хорошо, это понравилось бы нашей матери, этому будут радоваться внуки, и, возможно, другие прохожие или скорбящие тоже поймут что-то о нас и подумают, как хорошо, что на нашем кладбище теперь есть такой надгробный камень, который лежит поперек». Я впервые за долгое время выбралась из своего больничного мира, впервые за долгое время на мгновение почувствовала, что все становится на свои места, и пришло это чувство во время работы над оформлением могилы.
Потом торговец, которому мать доверила хранение нескольких ценных ковров, ведет нас в промышленную зону на окраине Кёльна. Мы боялись, что торговец не вернет ковры – не было никакой квитанции, только несколько строк, написанных от руки в ее завещании, – что он скажет, что не получал мамины ковры, или подменит их на другие, более дешевые. Мы боялись, что дело может обернуться неприятным спором, в котором мы, не имея никаких доказательств, сможем лишь пригрозить божьей карой. Наши опасения усилились, когда торговец не отвечал на наши письма и по телефону делал вид, что ничего не знает, мол, прошло много времени. Каково же наше удивление и смущение, когда в контейнере мы обнаруживаем все ковры именно такими, как их описала наша мать, на нескольких нам удалось расшифровать персидскую письменность.
Высадив сестру, еду в центр и случайно оказываюсь возле кладбища. Почти восемь, поэтому я торопливо паркуюсь и успеваю проскользнуть через ворота буквально перед закрытием. Чтобы выйти, нужно будет воспользоваться турникетом на другом выходе, объяснил садовник, который запирает ворота снаружи. На вечернем кладбище нет ни души, что само по себе создает особую атмосферу. И вот я подхожу к могиле: земля не пересохшая, как ожидалось в эту знойную жару, но засажена какими-то красными цветами, названия которых я не знаю. Поливать их не приходится – кто-то уже позаботился об этом. Я трижды произношу «Аль-Фатиха», трижды – «Аль-Ихляс», не говорю ни слова о том, что случилось на земле со времени моего последнего визита. Вместо этого я рассказываю маме о каменотесе и обещаю, что ее место упокоения будет достойным и светлым. Я также заверяю, что с коврами все в порядке. Надеюсь, что и с моей машиной тоже.
На пути к выходу мне попадается бегун в яркой спортивной одежде, который, должно быть, тоже успел проскользнуть через ворота, чтобы побегать в одиночестве. Но на кладбище ты никогда не бываешь по-настоящему один. Как же хочется, чтобы рядом была собака, которая бы его облаяла.
