Пока она лежала в больнице, я частенько порывалась заговорить о том стуле, который когда-то выдернула из-под нее. Но подходящего случая не представилось, и я сомневалась, что она вообще помнит тот вечер – ведь столько лет прошло, и никто никогда не упоминал этот случай, который так и не стал семейной шуткой. С высоты, так сказать, с божественной точки зрения ничего особенного ведь не произошло; прошло всего несколько секунд, прежде чем мать села за стол и праздник продолжился. Возможно, я единственная, кто помнит об этом, и это будет моей карой за злобу, которая, должно быть, скрывалась за этой неудачной шуткой. Ее редкое, но справедливое негодование будет преследовать меня до самой могилы. Оно уже преследует меня: когда я вижу ее беззубое лицо, белую и морщинистую, как в фильме ужасов, кожу, мне кажется, что чужой человек смотрит на меня тем самым взглядом моей матери, справедливо негодующей на меня. И в этом было что-то особенное, проникающее прямо в сердце мира и истины, как воспоминание о Гансе.
Что тут жаловаться? Все, что вам дано, вы также потеряете, чтобы в итоге остаться ни с чем, – так считает торговец, и это кажется ему справедливым.
Ночью я в одиночестве преклоняю колени вместе с монахинями под куполом Большого Святого Мартина, пою с ними и молюсь о том, чтобы свершилась воля другого, какой бы непостижимой она ни была.
Двумя часами ранее, во время публичной службы, несмотря на хорошую погоду, было занято около тридцати стульев, хотя люди расселись по обе стороны центрального нефа, как будто вспыхнула какая-то заразная болезнь. Скамьи орден убрал, чтобы никто в церкви не чувствовал себя тесно и скованно. Среди посетителей была группа американских туристов, которые познакомились с типичными достопримечательностями Кёльна: стоя на автобусной остановке рядом с римской колонной, посмотрите сначала на здание музыкального театра, а потом развернитесь и увидите величественный собор и проследуйте из унылой пешеходной зоны под небесный свод XII века. Для себя монахини и монахи расстелили ковры, как на Востоке, откуда и пришла их вера. Никакой проповеди, только пение и два коротких чтения: одно из Евангелия, второе – наставление сирийского монаха времен Крестовых походов, в котором говорилось о том, что в любви не должно быть различия между своими и чужими. Также упоминалась лодка, которая села на мель, и о людях без родины, которым закрыты все пути. Это было написано во времена Крестовых походов, и, несомненно, не случайно именно сегодня для вечерни выбрали это чтение. К моему и всеобщему удивлению, вместо комментария зазвучала флейта, на которой играл монах, сидевший в стороне, его наполовину скрывала колонна. Одинокая флейта в огромном помещении звучала печально, а не радостно, даже когда восхваляла небеса. Монахи и монахини молятся трижды в день. За службой иногда наблюдают то одни, то другие, а иногда вообще никто. Молящиеся слушают и поют песни, которым тысяча лет, песни из другой страны, из другой эпохи, долго стоят, потом глубоко кланяются, опускаются на корточки, распростирают руки на полу, прежде чем снова встают, – всегда одно и то же, и раз в день хлеб и вино превращаются в Тело и Кровь Христа – подобно тому, как в фотолаборатории негатив превращается в позитив, видимую реальность. Если смотреть со стороны, например с соседней площади Хоймаркт или с улицы Хоэштрассе, то все это кажется совершенно бессмысленным. Даже если находишься в самом соборе, где всегда кипит жизнь, эти тихие случайные собрания ордена и его гостей выглядят по меньшей мере оторванными от мира, если не сказать странными. К достопримечательностям они точно не относятся. Однако по причинам, которые я не могу объяснить, мне вдруг кажется, что для города, для мира – или, быть может, только для меня – важно, что Большой Святой Мартин трижды в день открыт для молитвы, к которой может присоединиться любой желающий. И особенно важна четвертая служба, ночное богослужение, когда остаются только монахини и монахи и за ними не наблюдает никто, кроме Бога, – именно эта последняя служба не служит никому на земле. Никаких посланий – ведь никто не слушает слов, которые уже всем известны, – ничего, что имело бы функцию, какой-то прагматический смысл, за исключением самого последнего предложения. Потому что ночная благодарственная молитва заканчивается просьбой о том, чтобы наутро проснуться с желанием жить – сначала это кажется банальностью, детской молитвой, но чем дольше об этом думаешь, тем глубже понимаешь ее смысл. Особенно когда слышишь о любви, проповедуемой во времена Крестовых походов, или читаешь сегодняшние новости. Наутро проснуться с желанием жить.
В кровати листаю тонкий сборник стихов Сальвадора Эсприу, который достался мне за бесценок, и натыкаюсь на следующую строфу, написанную как будто для этого вечера:
