Когда я – как можно было так сглупить?! – попыталась его упрекнуть за неблагодарность, он прямо мне в лицо сказал, что предпочел бы умереть. Я чуть было не ответила: «Если мы такие плохие, то вам бы радоваться, что мы сводим вас в могилу». Вместо этого я снова сказала, что нужно видеть хорошее, и напомнила, что его внук взял отпуск, чтобы ему не пришлось лететь одному. А теперь этот внук еще должен выслушивать, что билеты, которые он купил, были слишком дорогими. В довершение ко всему в его домике еще и телевизор сломался.
– Да, во всем виноват я, – сказал отец, потому что внук с утра в бешенстве выбежал из дома. – И ты беги! Я прекрасно знаю, что вы терпеть меня не можете.
– Мне сейчас совсем не до этого, папа, – простонала я и уронила голову на стол.
Однако вечером мы все вместе сидим на террасе, даже внук, который вовсе не сбежал, а просто пошел прогуляться на пляж. Мы едим хоре́ш, который, как ни странно, вышел у меня на удивление удачным. Отец даже попросил добавки.
Ты ясно видишь ее в простом пляжном платье, которое на ней все равно выглядит элегантно, и в соломенной шляпке с такими изношенными полями, что она могла бы принадлежать еще ее матери. Кожа на ее голенях и руках потрескалась, как сухая глина. Несмотря на то что мать всю свою жизнь заботилась о своем внешнем виде, в последние десять лет было невозможно подарить ей новую одежду, то есть подарить ее можно было, она даже с энтузиазмом благодарила, но ничего не надевала, считая, что не стоит даже срывать этикетки. И чтобы избежать неловкой паузы, она со смехом отвечала, что с прошлого года никто уже не верит, что ей двадцать девять. Именно об этой неприхотливости говорила сестра, когда не хотела тратиться на роскошное захоронение. Ты вспоминаешь прошедшие семьдесят – семьдесят пять лет и думаешь, что внушительная могила на главной аллее была бы ей по душе. Перед глазами встает ее переполненный шкаф, всегда безупречный макияж и самые пышные праздники в немецком квартале. Это настоящий спор о вере, не меньше; каждая из вас имеет свое представление об одном и том же Боге, свой собственный опыт и убеждения. Если бы одна из вас уступила, ее правда перестала бы быть абсолютной – именно поэтому вы предпочтете осквернить чужую правду.
Выйдя на террасу, мать спрашивает, чем ты занимаешься, что печатаешь. В глубине души она до сих пор считает это глупостью – проводить отпуск за ноутбуком или с книгой. Увлечения других – гончарное дело, теннис, езда на горном велосипеде – хотя бы кажутся ей полезными. Сама она никогда не могла сидеть без дела: еще до завтрака собирала травы для хореша, чтобы он успел настояться к обеду, после завтрака мыла посуду, даже если вы уже поставили ее в посудомоечную машину, и каждый день ухаживала за своими цветами.
Если ты не писала книгу, то мама воспринимала твою работу как учебу.
Когда день начинается и перед тем, как он заканчивается, я минут тридцать плаваю вдоль берега. Одно и то же движение, один и тот же ритм дыхания, один и тот же короткий, размытый взгляд на воду, после чего снова закрываю глаза и рот. Интересно, не схоже ли это сосредоточенное, почти медитативное состояние с тем, что позволило моему сыну пережить ночь? С медицинской точки зрения это сравнение абсурдно, однако оно приходит мне в голову из-за одной из немногих аполитичных сцен в «Сияющих деталях», которые становятся все более впечатляющими с того момента, как в повествование начинают вплетаться воспоминания Надаша. Как и в случае с Аттилой, западноевропейской женщине трудно представить, насколько глубоко исторические события вплетены в жизнь людей, даже в самые интимные, детские или сексуальные переживания.
Например, если бы моя семья осталась в Иране, во время волн арестов и даже во время сильно цензурированной трансляции большого показательного процесса не было бы ни одного аспекта, который не затронул бы мою семью лично.
После того как я проснулась от кошмара, я с трех до шести утра пробыла в Венгрии в те годы между войной и восстанием. Незадолго до того как мои глаза снова закрылись, я узнала, как маленький Надаш, купаясь, попал в водоворот и тот начал затягивать его вниз. «Теперь я понял, что имели в виду мальчики своим предупреждением: «„Не оставайся у воды“. Ведь я бы остался, настолько сильным было желание стать рыбой, камнем, водорослями, светом и позволить течению мягко укачивать себя. Но нужно оттолкнуться изо всех сил. Нужно оттолкнуться от этого глубинного стремления к смерти».
