В полдень начинаю отвечать на письма, которые накопились за это время. Хотя что значит «отвечать»? Я пишу открытки одну за другой, как будто перебираю четки: «Спасибо и всего наилучшего». Это минимум, который читатели могут ожидать: «Спасибо и всего наилучшего», пока я не вытаскиваю из большого конверта свои экзаменационные работы на аттестат зрелости, которые кто-то спас от уничтожения в гимназии. Из письма, в котором они лежали, узнаю, что подвал вмещает только работы тридцати выпусков. Неважно, много ли мы учились или мало, были хорошими учениками или плохими, – во время самого экзамена у нас у всех, у каждого из нас, кого я знала, даже у самых ленивых, кипела голова. Тридцать лет наши усилия были достаточно важны, чтобы храниться в архиве. Не так уж плохо. Интересно, живы ли еще учителя?
По их комментариям видно, что они симпатизировали этой девушке, к которой обращались на «вы», как ко взрослой. Старая школа: вместо того чтобы проверять знания, они пытались понять, сформировался ли у ученика кругозор. Они явно поощряли оригинальность, которая больше не предусмотрена в современных оценочных критериях: «Это, возможно, не соответствует позиции Хандке, но в рамках интерпретации ученицы вполне логично и обоснованно». Читателям, которые пишут мне письма, я хотела бы дать тот же ответ: «Это не соответствует моей позиции, но в рамках вашей интерпретации логично и обоснованно. Спасибо и всего наилучшего».
По ночам не становится прохладнее. Теперь – не становится. Газеты пишут, что нынешний год – или только лето? – может стать самым жарким за последнее столетие или даже за всю историю. Впрочем, самая высокая температура, когда-либо зафиксированная в Германии, – 40,3 °C – превышена не будет. Людям еще предстоит привыкнуть к такой жаре, длящейся неделями, – к газонам, выжженным до коричневого цвета, как в арабском городе, и к полудням, которые никто не проводит на улице. Жизнь замирает, как после снегопада: пустеют улицы, тротуары, супермаркеты, даже уличные кафе. Из немногих проезжающих машин звучит музыка, навязчивая, как сирены скорой помощи, – зимой такого, конечно, не бывает. Пока снег приглушает цвета и звуки, солнце делает все ярким и громким, и только сейчас я замечаю этот контраст. Как и крыши и окна машин, окна и двери, выходящие во двор, тоже открыты, а на балконах и карнизах люди болтают, празднуют, шумят, будто человечество наконец преодолело потребность во сне. Но окончательно будит тебя именно тот, кто кричит: «Тихо!»
Снова появляются времена года. Те, кто не читают газет, могли бы этому обрадоваться. Даже за полярным кругом температура превышает 30 °C. Как и каждый человек в своей жизни, человечество слишком поздно осознает то, что давно уже известно. Над Северным полюсом снова уменьшился озоновый слой, и это одна из самых тревожных новостей, которые нам могут сообщить. Даже такой отшельник, как Жюльен Грин, еще 27 февраля 1992 года заметил: «Станем ли мы свидетелями одной из самых великих катастроф в истории человечества? Увидим ли, как Земля снова будет затоплена водами…»
Услышав мой рассказ о молящейся, которая до сих пор находится в психиатрической лечебнице, – время от времени я переписываюсь с ее матерью, спрашиваю, как поживает ее дочь, а она интересуется состоянием моего сына, – Оффенбах вспоминает, что Жюльен Грин тоже встречал такого человека.
– Который падал ниц перед Богом прямо на улице? – спрашиваю я.
– Да, в шестидесятых или семидесятых, – отвечает Оффенбах, – и он, Грин, увидел в этом проявление святости. Для него твоя молящаяся стала бы почти идеальным примером. Он бы поздравил ее. То, что ее слова кажутся наивными – детскими, как он бы назвал, – для него подтверждало бы подлинность ее переживания, которое сегодня сочли бы патологией. Веру других, как и свою собственную, он считал слабой. Мы, люди, занимаемся своими делами и мимоходом верим в Бога. Однако тот, кто полностью проникнут Богом, для мира потерян. Если повезет, то такой человек возвращается в мир и продолжает заниматься своими делами, но все его поступки пронизаны Богом. Если бы норму всегда определяли так узко, как сегодня, – продолжает Оффенбах, – то большинство святых были бы объявлены сумасшедшими, что, кстати, случалось не раз.
– Такое помешательство не следует романтизировать, – возражаю я. – Это все равно болезнь – падать на колени каждые пять метров и поднимать руки к небу, как в комедийных фильмах.
– Почему? – спрашивает Оффенбах. – Тот, кто познал Бога, лишь следует своему естественному импульсу, когда непрестанно благодарит Его. Лучше стоять коленями на асфальте, чем блуждать по жизни в безбожии, как это делаем мы все. Вспомни Франциска или Елизавету. Сегодня их бы заперли в лечебнице и накачали таблетками.
– Есть инстанции, которые определяют, что является болезнью.
– Да, когда нога сломана. В остальном здоровье – это решение большинства.
