Ударение сделано не на «моя», а именно на «мать», как будто она – мать всех матерей.
– Можно мне лимон для отбивных?
– Попробуйте сначала, моя, – пауза, – мать! Уже замариновала отбивные.
На следующее утро он спешит от стойки регистрации к буфету:
– Пирог приготовила моя, – пауза, – мать!
– Ах, тогда я возьму два или три кусочка с собой, если можно.
– Моя, – пауза, – мать будет очень рада! – улыбается хозяин.
Хозяин отеля старше меня – это важно отметить, – и, как и все настоящие южные мужчины, он остался маменькиным сынком – а это значит, что его матери должно быть далеко за семьдесят, однако она по-прежнему с раннего утра до позднего вечера стоит на кухне. Вся семья работает в отеле: жена, брат, невестка, а дети (или это уже внуки?) раскладывают свои игрушки в холле, но без – пауза – матери (!) на кухне этот отель был бы вдвое менее значимым.
Кафка, который задолго до мусульман привнес Восток в Германию, однажды заметил, что немецкий язык мешал ему любить свою мать так, как она того заслуживала, – мол, немецкое слово «мать» несет в себе не только христианское сияние, но и христианский холод; еврейская женщина, именуемая словом «мать», становится из-за этого не только комичной, но и чужой. Эта «холодность» скорее протестантская, северная, немецкая, а не христианская в целом. Парадокс неразрешим: мать возводят на пьедестал именно там, где женщина ценится меньше мужчины или вовсе ничего не стоит – например, в католицизме, который при этом искренне чтит Богоматерь. Протестантизм же провозгласил равенство полов и тем самым лишил Богоматерь своего особого положения и даже всякого уважения, а Бога – его женственного начала.
В четверти часа ходьбы от парковки мы оставляем позади последних нудистов. Пляж тянется вдоль высокой скалы, и вокруг ничего не нарушает вид: ни машины, ни дороги, ни дома. Только песок, море, птицы и бурые скалы. Люди нужны здесь лишь для того, чтобы кто-то мог оценить эту красоту.
Двадцать-тридцать минут спустя мы бредем по щиколотку в воде и вдруг замечаем несколько потрепанных лежаков и зонтиков – они явно пережили не один туристический сезон. Стоящая рядом деревянная табличка гласит, что ими можно пользоваться бесплатно, если позвонить по указанному номеру и заказать напитки или еду. Робинзон Крузо, наверное, удивился бы не меньше нашего. Мы звоним по указанному номеру и ждем под одним из зонтиков. Вскоре к нам ловко спускается по скалам почти беззубый старик и достает из сумки-холодильника сэндвичи и напитки. Потом мы остаемся лежать на пляже – впервые за много лет проводим целый день у моря: я – с Эрнстом Юнгером в окопах, мой сын – с борьбой с изменением климата.
Сэндвичи давно съедены, мы уже дважды освежились в море и снова погрузились в свои книги. Внезапно смотрю на сына и спрашиваю: неужели ты больше не интересуешься литературой? Я вижу его только с книгами, полными информации об экологии, истории, политике, – где же тут фантазия? Полчаса спустя он без моего ведома берет в руки «Ножницы» Юнгера, которую я дочитала и оставила на песке, и, пролистав всего несколько страниц, восклицает:
– Боже, какая ерунда! – И я не могу ему возразить.
Время летит незаметно, кожа соленая от ветра, каждый из нас с собственной книгой, но мы вместе погружаемся в море, которое настолько чистое, прозрачное и бирюзовое, что я не хочу думать о том, сколько людей тонет в нем каждый день, пытаясь добраться до берегов Греции. Тот, кто интересуется экологией, историей и политикой, не может просто так отбросить такие мысли.
Когда вечером голод гонит нас обратно к машине – на второй звонок старик уже не ответил, я удивляюсь, что мы здесь всего один день.
– Мне тоже кажется, что прошло намного больше времени, – соглашается сын.
Ничего не произошло, только стихии проявили себя и пробудили воображение. Сконцентрированное время, не заполненное никакой деятельностью.
Снилось, что мой сын стоит в дверях с улыбкой. Я радуюсь, увидев его, хочу обнять, но он превращается в моего мужа. Не страдающего или злого, как в последнее время, а тоже улыбающегося. Я как будто только что заметила его красоту. Просыпаюсь с этим поцелуем.
Мемуары Юнгера «В стальных грозах», с которых начинается книга Оффенбаха, захватывают даже моего сына, когда я читаю ему первую запись, датированную 30 декабря 1914 года: «После обеда – получение патронов и железного пайка. Осмотр на венерические заболевания. Во время построения одни матери прощались, что, конечно, вызвало некоторое уныние. В 6.44 отправление. Нам выдали солому в вагоны. Ужасно тесно спали на и под скамьями» [76]. Когда три дня спустя первые снаряды засвистели над их головами, молодые люди еще смеялись, и никто не побежал прочь. Но уже через несколько мгновений первых раненых выносили на носилках. «Первый, кого я увидел, был весь в крови и хрипло кричал: „Помогите, помогите“. У второго нога болталась на бедре. Были убиты 9 человек, среди них дирижер оркестра Гебхард».
