Одиль пришла с ним на чтение, та самая Одиль из его книги – разрушение и откровение одновременно. Ей только исполнилось двадцать, а ему было уже под пятьдесят, настоящий скандал! Особенно потому, что она была лучшей подругой его дочери, она – та самая Одиль, ради которой он оставил свою семью, отказался от своего буржуазного существования и уехал в Париж без денег, без надежды, без работы. Прошло сорок лет, и она все еще оставалась привлекательной женщиной – не интеллектуалкой, но гораздо мудрее его в жизненных вопросах. Тем не менее 30 апреля 1977 года его терзало беспокойство – была ли это вообще любовь? «Любовь ведь – это когда счастлив, безмерно счастлив, пьян от счастья… а все видели, что я был печален и глубоко несчастен». Сама Одиль снова и снова повторяла: Il faut s’oublier [106], а Низон в тот миг заявил, что хотел бы никогда больше ее не видеть. Как странно, если не абсурдно, что двое столь влюбленных людей желают только одного – освободиться друг от друга. Но спустя сорок лет она все еще сопровождает его на встречи с читателями в Германии.
Может, я что-то упустила? Нет, я просто не считала Одиль человеком из этого мира, хотя Низон даже записал в 1989 году рождение их сына. Эти двое, вопреки разуму, морали и своему собственному сопротивлению, стали супругами и прожили вместе сорок лет. Это поразительно, особенно учитывая, что они успели развестись (и враждовали при этом крайне сильно). Но Одиль нежно заботилась о нем, даже выучила немецкий, и вот ему почти девяносто, и он невероятно рад, что она рядом, и гордится тем, что пропустил мимо ушей все советы.
«Я был жалким и ничтожным трусом, – вспоминает Низон 24 января 2000 года, – не было никого, кого бы я мог позвать на помощь. Я был совершенно один, один в Париже. Я чувствовал, как распадаюсь, как протекающий сосуд, возможно, это была самая настоящая депрессия. В этом состоянии все, особенно будущее, казалось угрожающим. Смогу ли я собраться с силами и выбраться из этой ловушки? Или это конец, и впереди меня ждут либо безумие и лечебница, либо бродяжничество?» Оба исхода казались возможными. Но в конечном итоге решение в пользу любви подтолкнуло его к созданию лучших произведений, написанных уже после этого парижского отчаяния. «Я в хороших отношениях со всеми своими детьми», – подчеркивает Низон, как будто после прочитанного я могла подумать иначе. «Я не та Одиль из книги», – говорит Одиль, заметив мое удивление тому, что она действительно существует и все еще рядом.
Сильнее всего вы скучаете по родителям по воскресеньям. Раньше эти воскресные встречи часто сопровождались недовольством и спорами: одна из сестер хотела прийти к часу, другая – к двум, а третья могла только вечером, потому что у нее были планы, или же мужья хотели в воскресенье отдохнуть, провести этот день со своей семьей, наедине с женой. Старшие внуки и вовсе считали, что у них есть дела поважнее, чем каждую неделю навещать бабушку и дедушку. Тем не менее, несмотря на все эти разногласия, вы все же собирались по воскресеньям, пусть и ненадолго. Не вся семья была в сборе, однако те, кто находился в Кёльне, все равно приходили.
Кто-то приходил к часу и злился, что остальные придут только к двум, и в итоге все собирались к половине третьего. Разговоры за столом становились настолько громкими, что иногда вы едва могли расслышать друг друга, даже если кто-то отсутствовал. Или все проходило очень быстро: одни только приходили, когда другие уже собирались уходить. Мать почти все время проводила на кухне, ее почти не было видно, и, когда она наконец садилась, все говорили по-немецки слишком быстро, и если она жаловалась, что ничего не понимает, то беседа затихала, что ее тоже расстраивало. Отец даже не пытался участвовать в разговорах, а ждал момента, чтобы начать один из своих длинных монологов, которые мать прерывала, специально выходя из кухни: «Детям такое совсем неинтересно!»
После того как вся еда была съедена – слишком быстро, – часто возникали споры из-за того, что вы ставили посуду в посудомоечную машину. «У меня ведь нет никаких дел!» – возмущалась мать. И вскоре после этого вы уже уходили; некоторые не оставались даже на чай, который отец начинал заваривать еще до того, как вы заканчивали есть. Было много причин жаловаться на эти воскресенья, когда они еще были.
