Снова начинают приходить рождественские открытки с фотографиями улыбающихся детей – из Германии, Америки, Англии, а теперь еще и из Мексики, куда переехала моя знакомая с семьей. Родителей на этих карточках почти никогда не видно, как будто потомство является единственным доказательством счастья. Некоторых отправителей я, вероятно, уже и не узнала бы – столько лет мы не виделись, – и я просто из года в год наблюдаю за тем, как растут их дети. Иногда на открытках появляется младенец, которого держит старший ребенок, – такая милота. Но если открытки перестают приходить, значит, дети уже достигли подросткового возраста, и родители больше не хотят их «рекламировать» – подросткам не хватает милоты.
Большинство открыток по-прежнему адресованы нам обоим, но, вероятно, к следующему году слух о нашем разводе дойдет даже до Мексики. Что мы никогда не отправляли рождественские открытки, так же как не купили багажник для лыж, – это уже не имеет значения. Что в нашем кругу за каждой второй идиллической открыткой с детьми скрываются драмы, от которых поднимутся брови даже у адвокатов, – это статистика. Что по сравнению с другими мы были не хуже – это не утешение. В конце концов, это все равно неудача, так я это чувствую: провал со всех сторон, особенно если родители расстаются, несмотря на то что когда-то страстно любили друг друга.
Ведь они, родители, находят новые дома или остаются в старых, а сыну говорят, где и в какие дни ему нужно быть, после чего он постоянно ищет то, что осталось в другой квартире. В школе постоянно чего-то не хватает: то тетради, то обуви, то красок. Учитель уже делал замечания. Как бы я себя чувствовала, если бы мне дважды в неделю приходилось таскать вещи из одной квартиры в другую, как кочевнику? Развод разделяет не только родителей, но и семьи. Все твердят, что развод для ребенка лучше, чем постоянные ссоры, однако я думаю иначе. Теперь я понимаю, что разрыв для детей куда болезненнее, чем для родителей, ведь этот разрыв проходит через их внутренний мир.
Взрослые могут справиться с одиночеством, но ребенок нуждается в обоих родителях, которые научат его любви – не только к ребенку, но и друг к другу, покажут, что такое доверие, что даже в гневе можно оставаться рядом, мириться, ссориться, прощать. Двое. Не трое и не четверо, если мы вступим в новые отношения, что будет хорошо для нас, но не для сына. Мне достаточно представить, что мой отец не подписал бы некролог, чтобы понять, что чувствует мой ребенок. Или если бы он не сидел в первом ряду, когда я произносила речь на похоронах матери, а стоял бы где-то сзади, если бы он не плакал у могилы и не разделил с нами шок от того, что в гробу лежала чужая женщина. Если бы на траурной церемонии не читал стихи вместе с внуками.
Некоторые открытки не приходят, хотя в прошлом году дети еще были такими милыми, и я с тревогой думаю, не развелись ли их родители.
Я звоню, чтобы поблагодарить ее за чудесную ночь и предложить встретиться как можно скорее, – а лучше даже сегодня вечером, ведь она, должно быть, ждет этого так же, как и я, – и слышу, что номер, который она с улыбкой продиктовала мне, не существует. Это как внезапный зажегшийся свет в комнате, когда видишь себя в огромном зеркале – ненакрашенное лицо, потрескавшаяся кожа, жир, который ты так стараешься скрыть с помощью спорта, обвисшие груди, тело, которое уже трудно назвать красивым. Больше я не стану себя обманывать, убеждая в том, что мой ум – или, по крайней мере, успех – делает меня желанной. «Набранный вами номер не обслуживается».
Снова мчусь по Кёльну, не останавливаюсь на светофорах, чудом избегаю аварий, вся в поту пристегиваю велосипед и бегу к входу – снова опаздываю, но на этот раз мне даже немного весело. Когда выяснилось, что я забыла билеты дома, сын сначала застыл в ужасе, но потом уверенно заявил, что ничего страшного, мол, после зимнего перерыва он сходит на матч с папой, а сейчас можно посмотреть матч в баре – все равно холодно. Но среди толпы мужчин, стекавшихся на стадион, он в своей красно-белой форме казался арлекином, сдерживающим слезы. Я прикинула: до начала игры восемнадцать минут. До дома – тридцать. Если нестись изо всех сил – может, двадцать пять. Одна минута на то, чтобы забрать билеты, и двадцать пять обратно – сын окажется на месте до конца первого тайма.
– Жди меня здесь, – решительно сказала я, словно снова была одним «из братьев Блюз», – не двигайся. Я вернусь с билетами.
Сын крикнул мне вслед, что я сумасшедшая, что, безусловно, правда.
На обратном пути, на пике эндорфинов, я закричала на двух велосипедистов, чтобы они немедленно уступили мне дорогу. Они даже не пошевелились, я добавила, что мчусь на матч ФК «Кёльн». После этих слов они сразу съехали с велодорожки, уступая мне место, и с одобрением кивнули. Вот как вас впечатлить, подумала я: притвориться футбольной фанаткой. Сын пропустил меньше получаса игры, и счет все еще был ноль—ноль.
– Мама, – сказал он, – это было круто.
И, честно говоря, я тоже так думаю.
