Что ж, в шкафу всего два автора на букву
Сын рассказал о школьной поездке и о том, как они с другом нашли способ скоротать время, пока отправление поезда задерживалось на час. Они встали у лестницы, ведущей к платформе, и устроили взрослым соревнование – кто быстрее всех спустится. Делали ставки, засекали время на телефоне, и придумывали участникам имена, и определяли их национальности по внешнему виду, комментировали их шаги как спортивные обозреватели, причем взрослые даже не догадывались, что за ними наблюдают. Тех, кто, несмотря на молодость, останавливался отдышаться на площадке, сопровождали саркастическими репликами, а пожилым участникам, напротив, делались поблажки. Я и сама замечала, как по-разному ходят люди одного возраста и телосложения, а на лестнице эти различия становятся особенно заметны.
– Кто же победил? – спрашиваю.
– Сразу трое: Криштиану Роллатор, Элиас М’Аршлек и Ангела Феркель, каждый в своей категории: скорость, выносливость и специальный приз. Криштиану перепрыгивал по три ступеньки за раз, Элиас зачем-то шесть раз подряд поднимался и спускался, а Ангела, как акробатка, сбежала вниз с велосипедом на плече.
Жаль, конечно, что они никогда не узнают, что стали победителями. Зато, кажется, вместе с болезнью у моего сына исчезли и его метафизические размышления.
Благодаря роману Рэймона Кено о девочке Зази бессонная ночь в Кёльне превращается в увлекательное путешествие по Парижу. Называть ее просто сорванцом было бы слишком мягко. Сцена, где Зази сбегает от друга дяди, у которого она гостит на выходных, заставляет задуматься, насколько сложно быть взрослым. Ей всего одиннадцать или двенадцать лет, но она кричит на улице: «На помощь! Помогите! Я не хочу идти с этим дяденькой, я его не знаю, я не хочу идти с этим дяденькой. Этот господин ко мне приставал» [115], и тут же прохожие набрасываются на ее «преследователя», даже не подозревая, что это детская шалость. И поскольку Кено писал комедию, а не драму, ты начинаешь сопереживать этой дерзкой девчонке, какой бы наглой она ни была, и смеешься над другом дяди, который искренне беспокоится о ее безопасности.
Быть может, ты сопереживаешь Зази еще и потому, что события, настроившие ее против всех взрослых, ничуть не менее травматичны, чем у сирот в четырех тысячах четырехстах детских домах вокруг Москвы во время войны: отец ее домогался, мать у нее на глазах размозжила ему голову топором, потом – судебный процесс, где Зази выступала за защиту матери, и мать, которая, обретя свободу, живет теперь только для себя, не думая о дочери. Даже комедийный тон не смягчает жестокости, о которой рассказывает Зази. Но в комедии ребенок всегда побеждает.
После английского панк-рока хозяин бара резко меняет пластинку и ставит Хильдегард Кнеф, чья запись 1957 года звучит даже лучше, чем альбом «Трио». Гости отправляются в музыкальное путешествие, переходя от одного стиля к другому, возвращаясь через панк-рок к современности. Иногда они хором подпевают, а иногда хозяин бара между пластинками рассказывает короткие истории. Например, на пике своей славы Принс летал на своем личном самолете на все концерты Шэрон Джонс, хотя она так и не добилась настоящего успеха. На обложке, правда, она выглядит как тюремная надзирательница, сурово глядящая на новичков. Присутствующие женщины – да, обе – танцуют под вечные хиты с таким энтузиазмом, как будто им снова девятнадцать. Какое богатство стилей, хотя с 1957 года инструменты почти не изменились: те же ударные, бас-гитары, электрогитары, иногда клавишные или духовые. А какие удивительные возможности у человеческого голоса, даже если рассматривать только узкий сегмент западной поп-музыки – от Хильдегард Кнеф до панка и Шэрон Джонс. В половине пятого раздается вопрос, возражает ли кто-нибудь против курения, и, получив отрицательный ответ, запирают дверь, чтобы не зашла полиция. Да и никто не собирается уходить.
Одно тело сливается с другим, и все та же мысль: какое же богатство заключено в этом мире. С самого начала времен – с тех пор как Адам и Ева нашли друг друга – «инструментов» всего два, даже меньше, чем у музыкальной группы, но, когда они звучат в гармонии, когда ни одно прикосновение не похоже на другое, а каждая новая позиция превращается в новый мотив, любовь превращается в искусную импровизацию. Еще искуснее она звучит, если в ней участвуют Ева и Ева.
