Пересаживаясь в Мангейме, я забываю блок питания от ноутбука в поезде и оказываюсь столь же беспомощной, как на Мир Самире. Оставшееся до закрытия кладбища время я проведу в поисках «МедиаМаркет», ведь в «Сатурн» я по-прежнему не захожу. Совсем не таким я представляла себе визит к Оффенбаху, да и весь прошедший год.
С букетом роз в одной руке и чемоданом, который не катится по снегу, в другой я уже час блуждаю по пустому заснеженному кладбищу. Я была уверена, что помню все повороты этого тяжелого пути, ведь всего несколько недель назад мы шли за гробом Оффенбаха. В конце концов я звоню его дочери, возвращая ее, как бы она ни была занята, в траур (хотя траур всегда рядом, независимо от того, чем ты занят). Напрасно: даже с номером участка, который она присылает мне в СМС («Мысленно я с вами!»), я не могу найти дорогу. Почти отчаявшись, я обращаюсь к двум садовникам, расчищающим снег. Один из них берет мой чемодан и несет до перекрестка, откуда, как он говорит, найти номер участка будет легко. Эмили Дикинсон знала дорогу.
Следуя указаниям садовника – прямо до площади, потом правее, третий поворот, – я вспоминаю один случай на сороковой годовщине смерти тети в Тегеране, которым я не делилась, быть может, из-за смущения. Родственники срывали с цветов лепестки и рассыпали по могиле. Я спросила, зачем они это делают, и кузина ответила: чтобы не украли. Ах, вздыхаю я мысленно, как же, на здешнем кладбище заботливые садовники (в Кёльне тоже), а там… до какой низости может довести людей лживое, коррумпированное, аморальное государство, где даже в больницах сложно найти порядочную сиделку, которая действительно заботится о больном, когда остается с ним наедине. Потом я вспоминаю знаменитое иранское гостеприимство и семейное тепло. Быть может, одно – обратная сторона другого: чем жестче мир снаружи, тем теплее и заботливее люди внутри своей семьи. Государство намеренно разрушает общество, насаждая эгоизм и пренебрежение к общему благу, защищая перед законом только своих, запрещая гражданские объединения, подрывая доверие к правилам и честности, поощряя глупость и карая ум. Я, замерзшая, с окоченевшей рукой и в промокших туфлях, все еще не нахожу нужного номера. Зато читаю странные надписи на камнях: о том, что Бог говорит «аминь» – с каких это пор Он произносит «аминь»? – или что «любимая мама навсегда останется в наших сердцах», при том, что за два года после смерти могила уже заросла.
На грани отчаяния я блуждаю по рядам могил, которые под снегом не различить, как на иранском кладбище, пока не замечаю на надгробии, точнее, на простой колонне имя Роберта Гернхардта, 13.12.1937–30.6.2006, друга Оффенбаха. Несмотря на разные, даже противоположные взгляды – один был агностиком, другой верующим, они оба пришли к осознанию, что кто-то должен нести ответственность за этот хаос. В последние годы Гернхардт писал стихи, сражаясь против смерти, против небытия, против Бога, против всего, и даже в агонии, в предсмертной боли – как истинный наследник Гейне – сохранял остатки своего юмора.
В конце концов, уже не важно, кому предназначены розы – Гернхардту или Оффенбаху. Я могла бы просто оставить их на кладбищенской стене или перекинуть через нее. На снегу лепестки похожи на огромные капли крови.
