Предпоследняя постановка «Фауста» в том самом «Фольксбюне» сформировала поколение. Это не просто безукоризненное исполнение, а абсолютная отдача, смешанная с остроумностью, импровизацией, наглостью, обнаженностью, экстазом, перегрузкой, невероятностью, непристойностью… Женщины остаются женщинами, то есть соблазнительными, мужчины остаются мужчинами, то есть ничтожествами, – и все, как на сцене, так и в зале, понимают: больше такого не будет. Софи Ройс и Мартин Вуттке – дуэт, который передает истину, играя одновременно и фарс, и трагедию, – о нем мы будем с ностальгией вспоминать в домах престарелых, как Пруст в «В поисках утраченного времени» вспоминал о Саре Бернар.
А потом – второй акт, который часто опускают или ставят без особого энтузиазма, хотя он гораздо смелее первого. Гораздо менее надуманный, менее претенциозный и в своей фантастичности более реальный, если считать сны реальностью. Как ни странно, позднее творчество Гете «моложе», потому что оно раскрепощеннее, свободнее и менее формализованное, чем его ранние работы, которые хоть и были связаны с «Бурей и натиском», все же следовали строгим канонам. Оно, это позднее творчество, рассказывает о настоящей влюбленности, а не о преклонении и не боится неловких сцен, вплоть до исходящего слюной от похоти старика.
Франк Касторф, с его вставками эротических сцен, уловил фантастичность «Фауста» гораздо лучше, чем точный Петер Штайн. И совершенно логично, в духе Гете, он переносит монолог Фауста «Я философию постиг…» [53] во второй акт, в путешествие, которое должно омолодить Фауста и победить смерть. Те же самые стихи, которые никто уже не хочет слышать, вдруг звучат по-новому, утомленная воля вдруг становится старой и причудливо игривой.
«Сходила?» – пишет Аттила на английском в два часа ночи, когда образы все еще хаотично проносятся у меня в голове.
«Да, было здорово».
«Вау».
«Просто потрясающе. И завтра все исчезнет».
«В этом прелесть театра: сегодня оно есть, завтра нет».
Сможет ли он, несмотря на усталость после бессонной ночи, многодневных разговоров, сигарет, которые он курит с самого утра, и виски, который явно усиливает седативный эффект? После некоторого колебания он соглашается на пари, хотя у него уже в ресторане закрывались глаза. Проходя мимо хозяина заведения, который придерживает дверь, он тщетно пытается не пошатываться и позволяет поддержать себя за руку на пути к отелю. Раздеваю его и постоянно трясу, чтобы не заснул. Нет, он не засыпает, и от моих ласк его член постепенно пробуждается. Когда он наконец становится достаточно твердым, я сажусь на него – и теперь седативный эффект идет нам обоим на пользу: ему, потому что опьянение усиливает наслаждение; мне, потому что притупленность ощущений продлевает наше единение, позволяя мне удовлетворить свое желание несколько раз. Ложусь в его объятия, и, почти смеясь, мы засыпаем.
Между делом снова и снова возникают повседневные ситуации, которые кажутся почти более ценными, чем великие, радикальные решения, – пусть даже только для одной читательницы, находящейся далеко во времени и пространстве. 28 сентября 1977 года Низон в Париже описывает визит Оффенбаха, в котором он видит союзника из следующего поколения. Запись ничем не примечательна; Низон просто объясняет младшему коллеге, какие практические условия ему требуются для работы: например, кабинеты, в которых нет ничего, кроме необходимых инструментов, или поездки, во время которой он исключительно работает. Не пьет, не выходит в свет. Кому это интересно спустя столько лет, независимо от того, о каком писателе идет речь? Вижу снимок из личного альбома, который Низон, вероятно, пролистал бы. Но я не могу оторвать глаз от посетителя, которому он дает свои наставления. 1977 год – тогда Оффенбаху не было и сорока, и Низон, вероятно, был для него олицетворением авангарда.
Через несколько лет, 22 января 1984 года, Низон уже пишет, что у него нет будущего, как, впрочем, и у Оффенбаха сейчас. «Глубоко внутри я всегда был убежден, что мое творчество останется, более того, переживет меня; что оно будет должным образом признано. Но теперь я больше не уверен. Я вижу вокруг целые легионы новых литературных бойцов, которые задают тон и заявляют о себе. Они полны сил и жажды славы, и я чувствую легкий страх – быть вытесненным и отодвинутым на задний план. Это для меня в новинку. У меня есть прошлое и некоторое настоящее. Но я вижу, как многие бесследно тонут на свалке забвения».
Из поезда отправляю сообщение Оффенбаху, который всегда видел во мне целостную личность, с самого начала. Уже через минуту он отвечает, что помнит тот вечер с Низоном. И с удовольствием его вспоминает, подчеркивает он в следующем сообщении. Где я наткнулась на эту запись? Его глубоко удовлетворяет, добавляет он в третьей эсэмэске, что спустя столько лет это послание от Низона дошло до него через меня. А в четвертом сообщении пишет: это приносит ему покой. У нас троих есть определенное настоящее, но большего нам не дано.
