Почти единственные люди, которых мы встречаем на пути, – это пешие туристы или велосипедисты, как и мы, большинство из Германии. Там, где пляжи не принадлежат только нам, мы делим их исключительно с серферами, которые, несмотря на свою силу, обладают чем-то женственным, как мужчины-русалки, – возможно, из-за своей юности, часто длинных волос или облегающего неопрена, подчеркивающего их стройные тела. Юго-восток всегда был безлюдным, поэтому деревни расположены далеко друг от друга, что делает их умирание еще более угнетающим. Между ними попадаются несколько маленьких городков с крошечным старым центром вокруг церкви, здесь и там поселения без названия или каких-либо особых признаков, отдельно стоящие дома, жители которых молча показывают нам путь к водопроводному крану, когда мы поднимаем свои пустые бутылки. Только владелец пляжного бара грубо отмахивается, когда мы спрашиваем, можем ли мы зарядить навигатор. Серферы постоянно просят подключиться к розетке; только на волнах они свободны, на суше же сразу вставляют наушники в уши, словно шум прибоя – это не музыка. Не только города, но и природа становится музейным экспонатом – к счастью, достаточно рано, чтобы вся прибрежная зона стала заповедником, где уже нельзя ничего строить. Подумать только, в Европе еще есть такая местность! В будущем, лет через сто – нет, уже через десять, – она будет на вес золота, как каменные дома в Провансе или винодельни в Тоскане, потому что здесь ничего нет.
Едва просыпаешься, как сын закапывает тебя в песок до самой шеи. В следующем году он уже будет считать себя слишком взрослым для этого – но не ты.
Ближе к вечеру едем через фруктовые плантации, которые, кажется, не имеют ни начала, ни конца, и проезжаем мимо огромных, словно фабрики, теплиц. Рабочие – они вряд ли назовут себя фермерами – на сегодня закончили и маленькими группами направляются к своим баракам, где ночуют по десять, двадцать, сто человек, или сидят на обочине и ждут транспорт. Судя по лицам и языку, это исключительно арабы, вероятно, североафриканцы, о которых после той новогодней ночи в Кёльне стали говорить как о людях второго сорта. Конечно, они добровольно работают за два-три евро в час по десять-двенадцать часов в день, шесть дней в неделю – возможно, они даже считают это большой удачей. Они не выглядят подавленными, скорее уставшими, но выражение лица у них тем не менее расслабленное.
Современное рабство больше не нуждается в цепях, наказаниях или надсмотрщиках, освобождая господ от чувства вины. Колонии, за которые пришлось бы оправдываться, тоже больше не нужны; никаких работорговцев, никаких галер – современные рабы сами отдают за переправу даже последнюю рубашку. Капитализм заменил принудительное крепостное право надеждой на лучшую жизнь, которая якобы доступна каждому. Производительность с тех пор значительно возросла. Поскольку сегодняшние пролетарии не оседлые, они не предъявляют никаких требований; их собственные профсоюзы давно стали частью капитала.
Интересно, соблюдают ли эти рабочие Рамадан? Аграрные концерны вряд ли принимают это во внимание. Мужчины не проявляют к нам особого интереса, когда мы обгоняем их на велосипедах, хотя по нам видно, что мы можем позволить себе машину, перелет, отпуск.
– Мир вам! – кричу я им по-арабски, и они действительно удивляются.
Пока мама лежала на диване с помутневшими глазами, неспособная говорить, я принимала звонки с соболезнованиями от родственников, которых знала только по именам. Как это возможно? На самом деле мама умерла раньше тети, я это точно знаю – оставалось только понять, в какой реальности? Была ли тетина смерть сном, мамина смерть сном или обе? Или ни одна? Возможно, именно путаница была самой реальной частью происходящего.
Осознав, что больше не засну, я приняла дружбу Низона, хотя мне не хотелось бы считать его другом. В «Годе любви» он находит путь к роману, в котором автор сам не предвидит ни одной страницы, и дневники освещают мир вокруг него, а не только его собственное «я». Одно обуславливает другое. Романы до того были скорее декларациями намерений; на самом деле сюжет удерживал Низона от того, чтобы отложить перо. «И теперь чувствую себя абсолютно свободным» [56] – так он сам описывает прорыв, когда окончательно уравнивает роман с дневником, освобожденным лишь фантазией и истинным благодаря отчуждению.
Так возникает реальность сна, которая всегда была присуща литературе, когда факт и вымысел еще не считались противоположностями: поэтическое как более реалистичное изображение тех самых противоречий, из которых состоит наш опыт. «Я сижу за своим столом, как старик-голубятник у своего окна, и сквозь меня течет жизнь в форме мыслей, ощущений, страхов, маленьких солнечных бликов, течет, вытекает», – пишет он. Поскольку сюжет пишется самой жизнью, радикальная субъективность переплетается с максимально возможной объективностью. Автор лишь записывает происходящее, но привносит свое воображение, а значит, свою уникальность.
