«Человек не должен видеть свое лицо. Это – самое страшное» [57], предупреждал Пессоа. Природой человеку не дано видеть себя, как и смотреть в свои собственные глаза. Единственным местом, где он мог разглядеть себя, были воды рек и озер. Позу, которую он при этом должен был принять, Пессоа называл символической: человек должен был склониться, согнуться, чтобы совершить позорный поступок – взглянуть на собственное лицо.
Стать брендом, символом города, страны, культуры, вероятно, еще хуже, чем потерпеть неудачу, потому что тебя уже не могут «открыть», найти заново, ты просто закончен, превращен в памятник, а значит, всего лишь в камень, на который по ночам мочатся подвыпившие туристы, распевая футбольные гимны. Вид Пессоа с позирующими туристами, не имеющими о нем ни малейшего представления, вызывает физическую боль, сужает сосуды вокруг сердца, как объяснил врач любовную болезнь, заставляет их сокращаться, вызывая чувство удушья. Но быть может, именно такой памятник подходит Пессоа, потому что подчеркивает его подавленность рядом с другими людьми. «Не верю, – писал он, – что мне могут посочувствовать, потому что, физически неуклюжий и нелепый, я еще не достиг ни той степени подавленности, которая вызывает сочувствие, ни той симпатии, что возникает, даже когда она не заслуженна; и то во мне, что заслуживает сострадания, не может его получить, потому что никогда не бывает сострадания к тем, у кого искалечен дух».
Европа, которую описывает Пауль Низон, мифические места современной литературы, исчезла. Теперь их нужно искать в других местах, дальше на восток или юг. Фраза вроде «Прими меня, приведи меня к свету» сегодня звучала бы смехотворно в Париже, Вене, Риме, Праге, Кракове, Лиссабоне. Образы городов, которые еще в семидесятых годах приносили огромные литературные плоды, теперь утратили свое значение. Париж, Вена, Рим, Прага, Краков, Лиссабон стали непривлекательными под грузом множества взглядов. Разве что в музеях и церквях можно найти что-то неожиданное, и то лишь на третий, четвертый, пятый взгляд. Какой смысл посещать места, которые кажутся населенными исключительно туристами, когда сами эти туристы и обслуживающий персонал одинаковы в Париже, Вене, Риме, Праге, Кракове, Лиссабоне? «Становятся ли эти города музеями самих себя, неспособными к самообновлению, унифицированными? – спрашивал Низон еще в 1973 году. – Неужели мы, в сущности, блуждаем в Лондоне и Париже, цепляясь за обращенные назад воспоминания? Разве Лондон привлекателен только в своем состоянии тотальной распродажи, процессе ликвидации всей былой имперской славы? Любим ли мы эти города уже как антиквариат? У них нет будущего, потому что система, которая управляет этими городами, не имеет подлинного будущего?»
Больше тайн, чем в Лиссабоне, мы нашли в этом унылом городишке, где в полдень сели на поезд, в его тихих, прямых улицах, где каждое проезжающее авто становилось событием, потому что ты задаешься вопросом: кто эти люди, которые сидят внутри, чем они живут, что их сюда привело? Возьмем, к примеру, ту элегантную женщину с двумя детьми на заднем сиденье или того художника на «жуке», который, кажется, просто едет и едет по Португалии. В единственном ресторане было только одно блюдо, и нам подали одну порцию на троих – больше заказывать не нужно, сказал хозяин. Аромат был настолько необычен, что мы решили не представлять, что смешано в этом рагу. Даже мой сын доел свою порцию и заявил, что ему понравилось.
И вот еще двое гостей, которые поставили на стол три бутылки вина, намереваясь их выпить, – одну белого, две красного, ведь день был еще долгий. Не сказав ни слова. И именно поэтому их историю стоило бы рассказать. Был ли повод для празднования или поминовения? Какой именно? И где, черт возьми, хозяин научился такому идеальному английскому? Включая вино, минералку, лимонад и кофе, он насчитал нам всего девять евро – ведь мы заказали всего одну порцию, а напитки были включены в обеденное меню. На нем был пожелтевший халат, лицо изборождено морщинами, как у сельского рабочего. Там, где ты ничего не понимаешь, становится интересно. «До встречи», – попрощался хозяин. Да, увидимся.
