Взгляд падает на щетку для посуды, две прихватки, чистящее средство для кастрюль и набор мисок для мюсли. Вы соседи с тех пор, как ты переехала в Кёльн, и у вас уже давно сложились такие же доверительные отношения, как у старой пары, когда вы обсуждаете ситечки для чая. От покупки к покупке она видела, как растет твой сын. Скоро он впервые влюбится, будет, держась за руки, гулять со своей девушкой по набережной Рейна и напомнит тебе об обещании, которое ты когда-то дала любви. Как нищий из сказки, который пожелал, чтобы на него пролился золотой дождь, и тут же был этим золотом раздавлен, любовь исполнилась сверх меры – так что теперь держись. Среди хозяйственных товаров, которые теперь из пластика, ты по-прежнему чувствуешь себя молодой женщиной, да и хозяйка магазина в твоих глазах не постарела ни на день. Носит ли она ту же фамилию, что и ее дед, чье имя указано на металлической табличке? За тридцать лет ты ни разу не спросила, как ее зовут на самом деле.
В гости из Вестервальда приезжает друг, мой самый старый друг, и рассказывает о своей матери, страдающей деменцией.
– Несмотря на все страдания, есть в этом что-то прекрасное, – говорю я.
Когда он навещает ее в доме престарелых, она каждый раз – во второй, третий, четвертый – встречает его, как в первый, пусть даже он на минутку вышел на кухню или она отвела взгляд и забыла о его присутствии. И каждый раз, даже при третьем, четвертом, пятом приветствии подряд, она смотрит на него с блаженной улыбкой, словно он вернулся домой после долгих странствий, да, после многих лет. Так давно это было, что она уже и не помнит. «Ах, ты-ы», – говорит она, растягивая окончание, как в «Ночной песне странника».
Она может попросить у него платок, чтобы высморкаться. Он достает бумажный платочек и протягивает ей. Она задумчиво смотрит на платочек, и он понимает: она не помнит, почему он его дал или зачем он вообще нужен. Она удивляется этому бумажному платочку, его ослепительной белизне, мягкости, которая такая приятная на ощупь.
– Такое никому не пожелаешь, однако есть в этом что-то целостное, – утверждаю я.
– Почему? – спрашивает он.
– Она как будто каждый раз рождается заново, но не с сознанием младенца, хотя бы потому, что может говорить.
– Верно, – говорит он, – она действительно радуется каждый раз, когда меня видит, радуется больше, чем раньше, даже если я просто отходил на кухню.
Ее врач утверждает, что боль от любви можно локализовать не в самом сердце, а в определенных сосудах вокруг, которые – суженные, сжатые, постоянно сокращенные – вызывают ощущение сдавленности, тревоги, удушья, и таким образом создается впечатление, что ты физически не можешь существовать без другого человека, что возлюбленный необходим для выживания, как воздух. Поэтому ты задыхаешься, судорожно хватаешься за нее. Это болезнь, без сомнения.
Смотрю на нее – темные круги под глазами тщательно замаскированы идеальным макияжем, поэтому на лице и нет тех морщин, о которых часто пишут мистики, но она похудела, сбросила пять, шесть, семь килограммов; она уже давно не взвешивается, хотя и до любви была почти слишком худой. Глаза кажутся огромными, как у призрака, а волосы снова коротко острижены.
Во взгляде – грустная решимость, смирение перед реальностью, которая давно осознана как безнадежная. Больше нет ни вспышек, ни вопросов, ни попыток разобраться – лишь мимолетное, беспомощное сопротивление, усталый порыв пойманной птицы, которая со временем все реже и реже бьется об оконное стекло. Это не похоже на избитую метафору о мотыльке и свете, описывающую лишь короткий миг; ты не сгораешь. Ты просто отскакиваешь и возвращаешься в одиночество с еще одной раной. Это увядание, истекание кровью, медленное угасание, мрачная картина печальной птицы, которая не знает, что делать дальше.
Врач утверждает, что в жизни открываются и другие окна, она и сама их увидит. Если бы она в это верила, она бы не была больна. Она давно утратила всю уверенность и независимость, которые некогда были ее отличительной чертой. Ты не знаешь никого, кто был бы более желанным – умная, сердечная, красивая, как на обложках самых дорогих журналов… потерявшая себя из-за слишком старой для нее женщины – ученого и философа! – которая просто хотела случайным романом придать своей жизни больше драматичности. Она унизила себя, разыгрывала безумие, утратила возможности из-за неразумности, чрезмерного рвения и нетерпения и теперь внушает себе, что некогда эти возможности существовали. Врач просит ее не путать боль с исцелением.
Теперь она совершенно спокойна, но я задаюсь вопросом: не скрыта ли в этой покорности надежда – не пытается ли она тронуть меня своим пониманием, мужеством и смирением?
– Да, конечно, – признает она без колебаний.
