Ты несешь с собой не только эти слова, но и испанскую интонацию, почти мольбу, через все залы, дворы, парк. Снаружи ты сразу отделяешься от делегации – у тебя нет желания следовать программе – и направляешься прямиком в город, захваченный теми же туристами, которых ты вчера оставила в Лиссабоне, только теперь идешь босиком, как нищий монах, – туфли, которые ты купила для встречи с папой, жмут. Ты находишь убежище в храмах, перед старыми картинами или в книжных магазинах, как всегда, когда настоящее превращается в музей. В церкви Иль-Джезу ты молишься за папу, ведь он, в конце концов, иезуит.
Вернувшись в Кёльн, не захожу в привычные заведения около дома, чтобы пообедать супом, бюреком или лахмаджуном. Рестораны открыты, там есть посетители, но мне кажется неуместным есть на виду у поваров и официантов, которые, возможно, постятся, а возможно, и нет. Впрочем, они наверняка радуются каждому клиенту.
Быть может, гнев иудеев на Иисуса имеет свое оправдание – попробуй поставить себя на их место. Он милосерден ко всем, даже к мытарям, что вызывает восхищение его последователей – какой же он необыкновенный человек! Но на своих близких ему плевать, более того, он прямым текстом заявляет: не заботьтесь о своих родителях, о предках, об обычаях и традициях, оторвитесь от родственников, соседей, друзей детства, все должны быть вам равны – значит, ближние для него ничего не значат. Найдется ли в Евангелии хоть одно доброе слово о Марии, сошедшее с его уст? А об Иосифе? О соседях в Назарете, о людях в Иерусалиме, о его собственном народе, который вынужден жить под гнетом? Не «почитай отца и мать», а «кто любит отца или мать более, нежели меня, недостоин меня». Следовательно, кто любит сына или дочь более всего, также недостоин, но Мессия, конечно, не думает о собственных детях. Естественно, любовь к врагам вызывает у ближних негодование; я бы тоже негодовала, если бы мой сын оставил меня умирать в одиночестве, чтобы помогать беженцам в Греции, или просто сдал меня в дом престарелых.
Иисус пришел, чтобы «разделить человека с отцом его, дочь с матерью ее, невестку со свекровью ее» – однако эти строки из Нагорной проповеди никогда не разбирались на уроках религии. Их объяснить гораздо сложнее, чем явно метафорический, возможно, символический меч. Легко быть добрым к незнакомцам, которые будут благодарны, которые с тобой никак не связаны и с которыми у тебя нет общей истории, полной противоречий. Но больно день за днем наблюдать, как беспомощные родители, ворчащий муж, перегруженные братья и сестры чахнут – и при этом они еще и в плохом настроении. До чего же ничтожны заботы детей! Тилли Олсен однажды заметила, что почти все выдающиеся писательницы двадцатого века были бездетны; сама она, мать четверых детей, написала свои первые рассказы после пятидесяти лет. «Я стою здесь и глажу» – так начиналось ее первое опубликованное произведение. «И враги человеку – домашние его». Иисус не хотел увядать и не хотел умалять себя, поэтому предпочитает любовь к человечеству в целом.
Я снова была жестокой, как и во время последнего разговора, причем так, что все слышали, – я сорвалась, совершила ошибку, я не такая и не хочу, чтобы меня такой видели. Случившееся будет меня тяготить и, быть может, станет еще одной причиной для отъезда, быть может, снова в Афганистан – один швейцарский журнал уже предложил мне поездку и хорошо платит. В утрате собственной значимости высокомерие всегда достигает своего апогея.
Поскольку у меня нет ни времени, ни желания рассказывать каждому по отдельности, я копирую заметку о встрече с папой в письмо и отправляю друзьям и родственникам. Думаю о том, что письменность – это не только экономия времени, но и самая ранняя форма сокращения и умножения информации; в конце концов, задолго до изобретения печатного станка письма можно было многократно перечитывать, передавать, переписывать и хранить. Авторы – ленивые рассказчики.
В ответном письме Оффенбах замечает, что аудиенция у папы все же стоила того. Да, если так смотреть: два дня, перелеты, ожидание, ненужные разговоры, новый гардероб, обязательный ужин у посла, все эти расходы (и не только мои, а всей делегации, ведь меня бы не пригласили отдельно), задержка сначала в Лиссабоне, а потом еще более неприятная при вылете из Рима – и все это ради двух минут, как я жалуюсь в ответ: сколько труда ради простого рукопожатия! Нет, уточняет Оффенбах во втором письме, две минуты не стоили бы всей поездки; поездка окупилась благодаря тексту, который из нее родился. Да, если так смотреть, то тогда оправдались бы и другие катастрофы: любовные ссоры, строгие воспитатели, меланхолия Пессоа, целые войны, революции и даже Холокост, потому что из всего этого родилась литература, которая останется на все времена.
