После шлагбаума машина делает круг по безлюдному парку, потом проезжает через такие же безлюдные дворы. Вы выходите из машины и идете мимо салютующих охранников в один из двух лифтов, где лифтер весь день напролет ничего не делает – только нажимает нужную кнопку для редких гостей. Молча следуете за священником через один зал за другим, которые, как и дворы, похоже, не имеют другой цели, кроме как удлинить путь, создать перспективу, как на картине эпохи Возрождения или в барочных церквях, таких как иезуитская церковь Иль-Джезу, где открытие перспективы использовали для того, чтобы придать потолку пространственную глубину небес, на которые возносится Иисус. Путь к папе тоже создает иллюзию – настолько длинным он кажется – на машине, потом пешком… да и здание не может быть настолько длинным. Он должен быть далеко, далеко, отстранен, возвышен, и каждый посетитель чувствует себя маленьким.
Перед библиотекой вас встречает мужчина, на котором фиолетовая перевязь, указывающая на высокий сан, – скорее всего, архиепископ. Ждете, пока раздастся тихий звонок, а после него снова ждете. Наступает время для легкой беседы с секретарем, который, чтобы скрасить ожидание, рутинно рассказывает анекдоты из повседневной жизни папы. Раздается второй звонок, распахиваются массивные двустворчатые двери, и вы в строго установленном порядке входите в библиотеку, посреди которой стоит старик в белом, немного ниже ростом, чем вы ожидали, и уже немного согнувшийся.
Он улыбается вам, старается быть дружелюбным, и все же – это ваша первая мысль – он не может пробиться сквозь форму, форма настолько мощна: парк, дворы и таинственные залы, вековые ритуалы и установленные жесты, точно выверенные, несмотря на всю простоту, но элегантные рясы из давно минувших времен – только лифтеры носили обычные костюмы. Он исчезает за этой формой, не проявляя никакой индивидуальности. Ты не знаешь, кто он на самом деле, не можешь его понять, несмотря на то что он старается показать себя, проявиться через приглашающие жесты, через кивки, подчеркивающие, что он тоже всего лишь человек, «не бойтесь». Но это абсурдно, невозможно, ведь все на пути сюда было устроено так, чтобы вселить в вас страх, и страх побеждает.
Никто из вас пятерых не может связать ни слова; вероятно, остальные тоже заранее подготовили речь, которую собирались сказать, и даже он, папа, даже если он просто желает вам доброго дня, да еще и на немецком, чтобы вы чувствовали себя как дома (дома! здесь!), говорит, как на сцене, и чем тише он говорит, тем значительнее звучат его слова. Пока он пожимает руки двум гостям перед вами (сколько рук он пожимает за день?), он выглядит еще более согнутым, его дружелюбие уже кажется напряженным. У тебя создается впечатление, что он предпочел бы сам выйти на улицу и присоединиться к вам, пройдя мимо кардиналов, секретарей, охранников и слуг. «Что за показуха!» – думаешь ты, и что в итоге все довольно просто, почти приятно обыденно, и сколько всего сплетен о Ватикане рассказывают, откуда им и не взяться, если там не живут боги.
Прежде чем наступает твоя очередь выйти вперед, стоящий рядом с папой священник, который переводит, подает тебе знак приготовиться, чтобы не возникло ни секунды задержки. В рамках возможного, в течение короткого времени, которое он тебе уделяет, – ваш разговор длится не дольше минуты, максимум двух, – кажется, что папа действительно проявляет любопытство к тому, кто ты такая – ученый и философ! Кто-то, очевидно, уже рассказал ему о тебе, потому что он упоминает твою книгу еще до того, как ты ее вручишь; если бы разговор продлился дольше, если бы вы могли присесть, твоя робость, возможно, постепенно рассеялась бы, вопросов у тебя достаточно. Уже почти исчезла тщательно созданная аура, когда вдруг, словно удар, тебя поражают его слова – глядя тебе прямо в глаза, вновь переходя на немецкий, папа говорит, и это звучит серьезно: «Молитесь за меня». Кажется, с этого момента ты несешь его бремя вместе с ним, как будто он отвечает за людей, а ты – за него.
Позже ты осознаешь, и другие подтвердят, что это довольно обычная фраза, он говорит ее не всем, но некоторым, говорил это верующим на площади Святого Петра после своего избрания. Ты не единственная, кого он попросил за него молиться, – слава Богу, он не возложил эту ответственность только на тебя, ведь груз ее был бы слишком тяжелым. Но сейчас ты об этом не думаешь, ты не была готова к этой фразе и воспринимаешь ее как спонтанную просьбу, предназначенную только тебе из всех верующих – а ведь ты даже не являешься одной из них, – воспринимаешь как просьбу, ради которой он даже перешел на твой язык: «Молитесь за меня».
