Сон в поезде – это особый и в своей маловероятности еще более ценный подарок судьбы, особенно в те времена, когда по ночам трудно заснуть. Ты думаешь, что не сможешь заснуть из-за разнообразия звуков или из-за того, что сидишь в неудобной позе без возможности прислонить к чему-нибудь голову, – и вдруг проваливаешься в сон, как будто тебя выключили, – с открытым ртом, как обнаруживаешь каждый раз, когда первое объявление вскоре будит тебя: «Через несколько минут мы прибудем на станцию, здесь вы сможете сделать пересадку на…» Сон, если он вообще был, исчезает так же бесследно, как волны на берегу. Ты оглядываешься, чтобы проверить, не наблюдал ли кто-то за тобой, и извиняешься перед соседом, который реагирует с пониманием. Иногда немного слюны стекает из уголка рта, что особенно неприятно. Не решаешься спросить, не храпела ли ты. Однако ощущение свежести после сна стоит небольшой неловкости.
…
…
…
Ты ощущаешь покой каждый раз, когда просыпаешься, хотя спишь не дольше часа в течение дня, вероятно, без сновидений, – ты ощущаешь покой, пока не вспоминаешь о кошмаре, в котором вы живете с прошлой недели.
Никто из вас не может позволить себе думать о чем-то другом, и уж тем более ты не можешь думать о писательстве. Просто не в состоянии.
…
По дороге в больницу проезжаешь мимо рынка. Пристегиваешь велосипед и неторопливо ходишь от одного прилавка к другому – может быть, найдется что-то на ужин или для перекуса в отделении интенсивной терапии. Среди домашнего песто и изысканного оливкового масла кто-то предлагает мыло из Алеппо. Алеппо. На мгновение ты снова возвращаешься в реальность.
Вхожу в комнату, где она лежит, словно на погребальном ложе, но не в кровати – на столе, длинном обеденном столе. Обстановка домашняя, хотя все вокруг кажется чужим. Белое полотно покрывает тело от ног до живота, лицо выглядит моложе, чем в последний раз, не молодым, но и не старческим. Остальные уже здесь: отец, две сестры, зять, даже тетя – все, кроме моего мужа. Обнаженный ребенок, почти младенец, ползет по белому полотну. Вдруг кажется, что женщина, которая еще недавно была моей матерью, превратилась в этого ребенка. Мать внезапно исчезает. Или этот ребенок вовсе не она?
Он похож на мою сестру на старых детских фотографиях. Я не знаю, кто этот ребенок, который ползет по столу и теперь приближается к месту, где сижу я. Ребенок – будь то мать, сестра или кто-то еще – хочет ко мне на руки. Радуюсь тому, что он меня узнает и доверяет мне. Ребенок ползет дальше, к моей сестре, которая сидит напротив, – значит, это не младенец. Неужели все-таки мама? Ясно одно: кем бы он ни был, он умрет. Настроение в комнате спокойное, пропитанное сдержанным отчаянием. Мы сидим вокруг ложа: отец, сестры, зять, тетя, свекор и свекровь – только моего мужа нет, а младенец ползет, ни к кому не стремясь, а потом ложится животом на белое полотно – обнаженный и недвижный.
Ты засыпаешь у кровати сына и видишь сон о матери, будто они – одно.
Несколько раз в день я сижу в комнате без окон и жду, пока меня впустят в помещение, которое кажется мне загробным миром, несмотря на то что находится оно на втором этаже. Обычно я жду в одиночестве, порой – вместе с родственником какого-нибудь другого пациента, но мы обмениваемся разве что короткими фразами: «Добрый день», «До свидания», «Удачи». Сегодня днем прямо перед открытой дверью, ведущей в коридор, стоит каталка, узкая каталка на колесах, такая, какие используют в скорой помощи. На ней – оранжевая подушка, пластиковая канистра с трубкой, синяя сумка и какой-то аппарат, видимо, дефибриллятор. Смотреть больно, тем более что сегодня ожидание затягивается на целую вечность, а медбрат все никак не приглашает меня внутрь; вспоминаю, что по громкой связи объявили о чрезвычайной ситуации и о том, что ожидание может затянуться минут на десять или двадцать, но я сижу здесь уже полчаса и вдруг слышу веселый, громкий женский голос, радостно восклицающий, – ушам своим не верю: «У меня аж сердце остановилось, когда я вас увидела!» Она говорит это в отделении интенсивной терапии, медсестра своим коллегам, которых я не вижу, где-то в коридоре или соседней комнате, больше я ничего не слышу.
Впервые возвращаюсь в свою книжную келью, пусть и ненадолго – не успею даже заварить чай. По крайней мере, привела в порядок рабочий стол, просмотрела почту, среди которой было уведомление от службы доставки. У соседа лежат дневники Жюльена Грина, полное восьмитомное издание, охватывающее период с 1926 года и почти до его смерти, о котором кто-то когда-то с восторгом рассказывал, теперь я снова об этом вспоминаю: «Самый длинный известный дневник в истории». Их заказал другой человек – не та я, какой я стала на 149-й день этого года.
