Наверняка скоро я снова смогу связать эти две жизни воедино, должно лишь наступить «после», чтобы возникла связь с «до», и, возможно, однажды это станет единым континуумом. До вчерашнего дня все казалось просто ударом, реальностью, вытеснившей все остальное. Вчерашний день впервые напомнил мне о прежней жизни, когда я отправилась на пробежку вдоль Рейна. Женщина, присевшая рядом со своей собакой, чтобы научить ее не нападать на бегунов, бросила на меня самодовольный взгляд, словно ожидая признания за свои усилия. Я посмотрела мимо нее, раздраженная тем, что она просто не взяла собаку на поводок, если та не ладит с бегунами. Я ведь не тренировочный объект.
Надо продолжать, – произношу, как молитву, когда ничего другого не остается, – в алфавитном порядке. Надо продолжать в алфавитном порядке. Надо продолжать в алфавитном порядке.
Первый раз снова в обществе и, как назло, на похоронах в Альтенкирхене.
Церемония скромная: говорит только пастор, органистка играет, прихожане поют. Без излишеств, как у нас, вероятно, это более уместно. Когда человек доживает до такого преклонного возраста, как покойная, да еще последние годы страдает деменцией, у него уже нет друзей, никого из его поколения. Дети, которые сами уже стали бабушками и дедушками, приводят своих друзей, соседей и членов спортивного клуба. Пастору тоже нечего особо сказать, он, вероятно, никогда не знал усопшую лично или познакомился с ней уже тогда, когда она была не совсем собой – не той дамой с каштановыми волосами и доброй улыбкой, изображенной на фотографии, выставленной в траурном зале. Он подчеркивает ее роль матери, и справедливо, ведь она жила ради своей семьи, ради единства, которое достигло даже праправнуков. Кроме того, она увлекалась садоводством и много читала, особенно любила Хильду Домин, которая, в свою очередь, была редактором Нелли Закс (так возникают новые связи, потому что авторы, которых читаешь, читаются другими авторами, чьи читатели – как дальние родственники, которых встречаешь на похоронах). Таких матерей уже почти не осталось, говорит пастор без сожаления, чтобы никто не принял его за реакционера. Одна из песен невольно трогает меня, в припеве снова и снова говорится о поддержке Бога и о том, как все будет хорошо, хотя написана она в 1944 году Дитрихом Бонхеффером. Благочестивая песня, несмотря на упоминание Бога.
Когда гроб опускают в могилу, я не выдерживаю и начинаю плакать, буквально падаю на колени, опираясь руками на сухую землю. Кто-то протягивает мне платок.
Немцы так себя не ведут.
Вернувшись в отделение интенсивной терапии, открываю последний том на последней странице, 1 июля 1998 года, за шесть недель до смерти Жюльена Грина. «То, что мне говорят о внешнем мире и что до меня доходит, кажется мне совершенно неинтересным, – пишет девяностосемилетний писатель (и я ощущаю то же самое и у постели своего сына, и в коридоре, и у сестринского поста, и на кухне, где сотрудники и посетители одеты в синие халаты, словно готовятся к космическому полету), – события происходят внутри» [61], для нас – в месте, которое называется «Станция 15а», с часами посещений с 17.00 до 19.00 ежедневно и по договоренности. Я начинаю читать восемь томов в обратном порядке – посмотрим, возможно, на это уйдут годы, и я достигну начала, только когда состарюсь. Не самое плохое, если кто-то идет тебе навстречу.
22 мая 1998 года: «С самого рождения мы живем с Незнакомцем. Нужно научиться ладить друг с другом и понимать друг друга, но это не всегда легко. Я не всегда понимаю себя».
И вот теперь он пугающе быстро превращается в себя прежнего. В новой палате окна можно открывать, и в обычном отделении даже разрешены цветы.
Вчера вечером, когда вы болтали о чемпионате мира по футболу и о том, когда снова пойдете есть чехло-кебаб, ты вдруг узнала его прежнего. В то же время еще свежо вспоминание о том, как он лежал среди всех этих мигающих, пикающих аппаратов, погребенный под трубками, с паникой в глазах, как раненый олененок. Вчера вечером произошло «до», и «сейчас» стало единым континуумом. А сегодня вы едва можете поверить в то, что случилось, ведь врачи больше не хмурятся, когда подходят к кровати сына, а медсестры провозглашают показатели – статистику, дозы лекарств, частоту пульса, как сводки о победах. Главное, чтобы друзья и родственники не поздравляли вас раньше времени. Вы смотрите друг на друга с недоверием, но благодарностью, радостью, но будто в оцепенении, все еще сомневаясь, не сон ли это. Быть может, реальностью были события до вчерашнего дня? Теперь вы боитесь спать, как раньше боялись просыпаться.
