Пока Кинг и Шварц продавали билеты американцам, Мобуту готовил Заир к событию, которое должно было стать самым грандиозным зрелищем в истории африканского государства. Рабочие начали восстанавливать футбольный стадион в Киншасе, увеличив его вместимость в четыре раза до 120 000 человек и добавив парковку шириной в полмили. Мобуту заказал парк автобусов, чтобы тысячи заирцев со всей страны могли увидеть битву Али с Форманом. Правительство объявило, что бой начнется в конце трехдневного фестиваля с участием афроамериканских артистов, таких как Джеймс Браун и Би Би Кинг.
По своему обыкновению, Али мало интересовался деловой стороной вопроса. Он никогда не проявлял интереса к счетам или финансовым деталям, касающимся его боев. Эти вопросы он доверял Герберту Мухаммаду. «Министр иностранных дел Заира сказал, что Герберт напоминает ему африканского правителя», – вспоминает Роуз Дженнингс, которую Герберт нанял на пост посредника между американской прессой и правительством Мобуту. Дженнингс была шокирована беспечностью Али. «Там было такое, от чего живот выворачивался наизнанку, – сказала она, – но Али обращал на это ноль внимания».
Али внес свою лепту в раскрутку боя, завлекая туристов принять участие в его африканском приключении. Каждый день он разговаривал с репортерами в Дир-Лейк и даже позволил им присоединиться к его утренним пробежкам, в ходе которых он пробегал три или четыре мили вдоль Плезант-Тайн-роуд. Он стал называть свой лагерь «раем для боксера», потому что здесь у него было все что нужно. Это был ашрам, священное место с лидером, пророком и гуру Али во главе.
Ряды спарринг-партнеров Али пополнил многообещающий молодой боец из Пенсильвании по имени Ларри Холмс. Каждый день фанаты приходили в Дир-Лейк, чтобы посмотреть, как боксер прыгает на скакалке и лупит по боксерской груше. Желающие развлечься могли без труда найти наркотики и проституток на территории лагеря. В этом месте наглядно прослеживались изменения, происходящие в американской культуре 1970-х. Журналист Том Вулф окрестил эту эпоху «эгоцентричным десятилетием». Как писал историк Томас Борстельман, «сердце американской культуры заняли самосовершенствование, самовыражение, самоудовлетворение и потакание своим желаниям в ущерб ценностям, ориентированным на пользу общества». Казалось, что радужные надежды 1960-х были смыты волной цинизма, оставив после себя лишь море доступного секса и наркотиков.
Если десятилетие и правда было «эгоцентричным», то Али прекрасно в него вписывался. Самовыражение, самоудовлетворение и потворство своим желаниям с самого начала были ярчайшими чертами его характера. Даже на фоне предсказаний журналистов о разгромном проигрыше Али публичное поведение бывшего чемпиона оставалось неизменным, а его уверенность никогда не ослабевала.
В интервью Деву Киндреду, репортеру из Луисвилла, он объяснил причину своей уверенности. «Раунд первый – дин-дон! – я несусь на него – бум, бум! – я встряхну и обведу его вокруг пальца. Он был младенцем, когда я победил Сонни Листона десять лет назад. Они говорят: “Сколько Али продержится против Джорджа Формана?” А я говорю: “Сколько Форман продержится против Али?” Говорят, что я не умею бить. Но разве меня когда-нибудь останавливали? Мне отдавали должное за мою скорость? Это все чушь собачья. Он просто молокосос. Ноль опыта, ноль скорости. Это оскорбляет меня, мое величие. Ему предстоит сразиться не с Джо Фрейзером, ему предстоит сразиться с Мухаммедом Али – я величайший боец всех времен».
В ходе того же интервью Киндред спросил, жалеет ли Али о чем-нибудь. Если бы у него была возможность прожить жизнь заново, хотел бы он что-нибудь поменять?
Самоанализ не был любимым занятием Али, но боксер на момент задумался, прежде чем ответить: «Я не стал бы говорить все эти вещи про Вьетконг. Я бы как-нибудь иначе разобрался с военным призывом. Незачем было ставить на уши столько людей». Он сказал, что гордился своим решением отказаться от военной службы. Его единственным сожалением были «вещи, сказанные про Вьетконг».
Его признание звучало странно, если не сказать больше. Слова Али о том, что вьетконговцы не сделали ему ничего плохого, имели огромное значение. Тем самым Али как бы невзначай связал движение за гражданские права с антивоенным движением, заставив многих американцев, черных и белых, молодых и старых, спросить себя, что они имели против вьетнамцев. Позиция Али сделала его героем для миллионов людей, которые вообще не интересовались боксом. Несмотря на это, Али озвучивал свое сожаление еще несколько раз на протяжении многих лет, не оставляя сомнений в том, что он искренне усомнился в мудрости своего высказывания и ему действительно было жаль расстраивать стольких людей. Это был момент истины. Во-первых, это опровергало популярное мнение, что Али было плевать, что его протест против войны сделал его влиятельной фигурой для своего поколения. Однако слова Али также были ключом к глубоким переживаниям, которые бушевали внутри боксера. Ему нравилось быть любимым больше, чем быть предметом восхищения.
