После завтрака приходил черёд основной деятельности. Егор и Ванька, прихватив с собой по пустому холщовому мешку, шли к отвалам грунта, ещё по осени поднятого со дна Бонанзы. Там они, по очереди орудуя кайлом, нарубали промёрзший грунт на куски и загружали в мешки. Когда заполненные под завязку мешки доставлялись в пещеру, там уже вовсю гудела печь, а у Айны было вдоволь тёплой воды, натопленной из снега.
Куски принесённого грунта быстро нагревались и оттаивали около горячей печки, постепенно распадаясь на мелкие части. Начиналась промывка над умывальной площадкой, имевшей водяной сток, и длилась она до самого вечера. Естественно, с различными технологическими перерывами.
Приходилось отвлекаться: на регулярную расчистку окрестностей пещеры от снега и колку дров, на прогулку к незамерзающему роднику за питьевой водой и поддержание огня в печи, на приготовление обеда и собственно трапезу, на стирку белья и ремонт прохудившихся сапог, на проверку заячьих петель и рябчиковых силков…
Как бы там ни было, но ежесуточно удавалось намывать от двух до четырёх килограмм золотосодержащего песка и мелких самородков.
Временами — от однообразия происходящего — наваливалась серая тоска, развеивали которую с помощью вечерних шахматных турниров. Впрочем, итог этих турниров всегда был одинаков: победительницей объявлялась Айна, а Егор традиционно занимал второе место. Раз в три дня золотоискатели — в качестве профилактики от цинги — натирали дёсна кашицей из сырого картофеля.
В самом конце декабря Егор и Уховы отправились в Доусон: помыться в бане, узнать новости, внести в общую копилку пару пудов пирита, ещё с осени расфасованного по мешочкам и спрятанного у Медного склона, встретить Новый год, наконец.
Впрочем, в Доусоне они надолго не задержались, больно уж тоскливая атмосфера царила в поселении. Все — за исключением Лаудрупов — были какимито сонными и варёными. В глазах плотников и солдат читалось тоскливое ожидание: — «Скорей бы наступила весна! А вместе с ней, наконецтаки, пришла бы и долгожданная свобода…».
— Чисто голодные тамбовские волки! — поделился с Егором своими наблюдениями Ухов. — Общее количество «золотого пирита» сегодня превышает двенадцать пудов. Из них девять уже отправили на собачьих упряжках в Александровск. Вот люди и изнывают — в предчувствии вольной и богатой жизни…. А на нас с тобой, господин командор, они уже посматривают как на потенциальных покойников…
Новый год был встречен скучно и скомкано, без души. Перед уходом к Бонанзе Егор попытался подбодрить Лаудрупов:
— Вы уж, господа, держитесь! Недолго осталось, всегото месяцев пять. Заставляйте всех протирать дёсна сырой картошкой, цинга, она очень способствует развитию массового психоза…
А пятнадцатого января повалил снег. Дело было поздним вечером. Егор вышел из пещеры — выкурить перед сном трубочку. Было непривычно тепло: минус пятьшесть градусов, полное безветрие. Неожиданно с неба — плавно и медленно — начали падать разлапистые, неправдоподобно крупные снежинки.
«Какие здоровенные! Словно ржаные блины в дырочку, только белые! — восхитился внутренний голос, но почти сразу же и скис: — «Ну, их, куда подальше! Устал я чтото. Пошли, братец, спать…».
С утра начались неприятности. Вопервых, никак не получалось развести огонь: печь дымила, язычки пламени на тонких лучинках и бересте упрямо тухли.
— Тяги нет. Очевидно, дымоход завалило снегом, — предположил УховБезухов. — Надо, Александр Данилович, выбираться наружу и откапывать трубу.
Но, вовторых, входная дверь не желала открываться. Егор и Иван упирались плечами изо всех сил, пыхтели, потели, но дверь даже не шелохнулась.
— Ломать будем? — хмуро спросил Ванька.
— Зачем же — ломать? — усмехнулся Егор. — Аккуратно разберём. Чтобы потом можно было и собрать.
Дверь разобрали, но это не привело ни к чему позитивному. Снег приходилось загребать прямо в пещеру, но на его место тут же сверху сыпался новый — плотный, хрустящий, рассыпчатый.
— Хватит, Ваня! — решил Егор. — И так уже полпещеры засыпали снегом. Медвежонок уже жжёт холодом…
— Какой медвежонок? — опешил Ухов.
— Помнишь, мне вождь эскимосов на прощанье подарил амулет? Симпатичного белого медвежонка, вырезанного из светлосиреневого камня? Так я его повесил на грудь, на льняной ленте. Сейчас амулет стал таким холодным, что всё тело пробивает ознобом…
— Медведь холодный?! — забеспокоилась Айна. — Это плохо. Амулет говорить: — «Смерть рядом!». Надо просить Светлую Тень. Просить, чтобы Тень помогать. Командор, дай Айне медведь! Айна будет просить!
Егор, пожав плечами, расстегнул две верхние пуговицы мехового полушубка, снял с шеи тёмносинюю ленту, на которой висел светлосиреневый медвежонок, протянул индианке. Айна обхватила холодный амулет ладонями, поднесла ко рту, беззвучно шевеля губами, заходила по пещере из угла в угол.
Время тянулось вязко и призрачно. Минуты и часы сливались в единое целое — бесконечное и непонятное.
