– Зинок! Не волнуйся, дорогая! Всё со мной нормально! Думай о себе! Сейчас надо тебя вытащить! Да, а откуда ты мне звонишь?
– Это в камере одна девушка дала свой.
– Понятно! Я тебе скоро перезвоню. Целую! Держитесь. Танюхе привет! – с трудом закончил Валерий и отключился.
Таня, получив привет от Димыча, отнесла телефон сокамернице и поблагодарила её.
– Двадцать баксов за десять минут! – вместо «пожалуйста», ответила та.
– Смотри, не забудь после суда адрес колонии сообщить! – съязвила Татьяна.
– Да я раньше вас на воле буду! – беззлобно парировала владелица мобильника, переворачиваясь на другой бок.
Таня вернулась к подруге:
– Что там с Димычем? Какая больница? Что так вдруг? Что-то с сердцем?
– Он не сказал, – чуть не плакала Зина.
– Да, печально! Думали – проездом, я оказалось – навсегда!
– Тьфу ты! Типун тебе на язык! – рассердилась Зина. – За что нас держать?
После некоторой паузы она не совсем уверенно добавила:
– Разберутся! И Валерий обещал подключить к нашему спасению своих коллег.
Неожиданно загремела дверь, и на пороге возник молоденький рыжий милиционер. Он протянул алюминиевый чайник и смущённо сказал:
– Завтрак! Возьмите кто-нибудь.
К нему метнулось маленькое, сухонькое, наполовину седое существо женского пола преклонного возраста, в странном наряде из смеси детской и стариковской одежды, минуту назад мирно дремавшее на своём месте. Проворно схватив за ручку чайник, прихватив ещё и миску с нарезанным хлебом, оно быстро поставило всё на привинченный к стене столик, стремительно вернулось, приняло из рук парнишки две миски и мигом доставило их к столу, потом ещё две, затем, повторив тот же путь, ещё две и ложки; наконец перенесло сразу шесть пустых кружек, прижав их к тощей груди. У зрителей этой минутной сцены зарябило в глазах. Дверь тут же лязгнула, закрывшись, а суетливая старушка скрипучим голосом пригласила всех к столу:
– Ну, девчата! Есть пора. Сегодня на завтрак каша – сила наша и чай – из беды выручай.
Она уселась на свой лежак и, держа на коленях миску и низко склонив голову, резво заработала ложкой. Через пару минут старушка спросила:
– Что? Больше никто кашу не хочет? Так я доем, – и стала вставать.
Тут же со своего места слетела худая женщина, лишившая мужа самого дорогого, бросилась к столу, выбрала миску, ложку и хлеб, вернулась на место. Косматая владелица телефона без спешки спустила ноги на пол и, переваливаясь как утка, отправилась тоже к столу. Из своего угла показалась и толстуха, ночная насмешница; продирая кулаками глаза, зевая, она уселась на табуретку и, обняв миску левой рукой, с аппетитом зачавкала. Подруги с изумлением наблюдали за завтраком сокамерниц. Теперь все они с удовольствием прихлёбывали чай из облупленных кружек.
– А в тюрьме сейчас макароны дают! – пришла на ум Тане известная фраза из фильма «Джентльмены удачи».
– Что-то я есть захотела, – шепнула Зина.
Таня принесла обе миски с алюминиевыми ложками. Пшеничная каша была без масла, комками, несолёная, но горячая; подруги немного поковыряли её и, вернув миски на стол, налили в кружки чай и взяли хлеб. Не успели они сделать шаг, как проворная старушка сгребла недоеденную ими кашу себе в миску и, захватив оставшийся хлеб, с удовольствием продолжила завтрак на своём месте.
Снова раздался металлический лязг двери – на пороге появился рыженький охранник. Он молча забрал пустую посуду и, уходя, столкнулся на пороге с крупным темноволосым сержантом. Тот строго крикнул:
– Григорьева, с вещами на выход!
Старушка запричитала:
– Миленький, родненький! Не гони! Оставь ещё на денёк! Дай по-человечески пожить!
– Не положено больше трёх суток!
– Почему не судите?! – сменила просительный тон на обвинительный Григорьева. – Я ведь украла, а вы меня отпускаете! Не имеете права! Я вот опять украду что-нибудь!
– Опять булочку? Тогда сядешь опять, – терпеливо объяснил милиционер. – А сейчас бери свои пожитки и на выход.
– Не пойду. Вы обязаны судить меня! – продолжала пререкаться старушка, сидя на лежаке.
– Заявление о краже забрал продавец. Нет заявления – нет состава преступления. Всё! Курорт твой закончен! Выходи сама, или за шиворот вытащу, – пригрозил сержант.
Григорьева, наконец, сдалась: она взяла грязную кофту и поплелась к выходу, таща её по полу и обречённо опустив голову.
Когда за ней закрылась дверь, подруги, удивлённые увиденным, почти хором спросили:
– Почему она не хотела уходить?
Поднялась косматая голова, сонные глаза уставились на девушек:
– Бомжиха она. Ей здесь дом родной: и кровать, и еда, – зевнула владелица сотового телефона. – А на воле хуже, чем в тюрьме. Жрать нечего – в мусорках копается, ночует под забором или кустом, да ещё свои бьют. А вы-то, такие чистенькие, и, похоже, богатенькие, как сюда попали?
– Как? Арестовали и сюда привели, – ответила Татьяна.
– А за что? – настаивала собеседница.
– Ни за что на самом деле. Подозревают в убийстве из-за того, что мы первые обнаружили убитую. А вы за что здесь?
