Fons et origo[25] всей действительности, с абсолютной или же практической точки зрения, субъективен, заложен в нас самих. Как беспристрастные, не подверженные эмоциям мыслители, мы придаем реальность всем объектам, занимающим наше сознание, ибо все они — как минимум феномены, объекты нашей мимолетной мысли. Но как мыслители с эмоциональными реакциями, мы наделяем избранные нами объекты тем, что представляется нам более высокой степенью реалистичности, тем самым выделяя их на фоне прочих и побуждая их к жизни силой собственной ВОЛИ.
Я с трепетом сделал пару шагов к двум роскошным мягким креслам напротив камина у стола Моргана. Крайцлер же остался недвижим, пригвоздив финансиста ответным суровым взглядом.
— Перед тем, как я соизволю сесть в вашем доме, мистер Морган, — сказал Ласло, — можно поинтересоваться, входит ли в вашу обычную практику подкреплять свое гостеприимство огнестрельным оружием?
Морган дернул большой головой и зафиксировал тяжелый взгляд на Бёрнсе, который лишь беззаботно пожал плечами. Серые глаза бывшего полицейского заискрились, мол: «С волками жить, мистер Морган…»
Тот медленно и с некоторым отвращением покачал головой.
— Не входит, мистер Крайцлер, и, более того, я таких инструкций не отдавал. — И он показал рукой на стулья. — Надеюсь, вы примете мои извинения. Все, кто сталкиваются с этим делом, порой не могут удержаться от проявления достаточно сильных эмоций.
Крайцлер что-то тихо проворчал, удовлетворенный ответом Моргана лишь отчасти, но мы все же сели. Финансист вернулся на свое место и коротко представил нам присутствующих (не упомянув, однако, имен двух священников за канапе, каковых я так никогда и не выяснил). После чего еле заметно кивнул Энтони Комстоку, который немедленно переместил свою отнюдь не импозантную фигурку в центр комнаты. Голос, исторгшийся из щуплой груди, был так же неприятен, как и физиономия.
— Доктор. Мистер Мур. Позвольте откровенность. Мы знаем о вашем расследовании и по ряду причин хотим, чтобы оно было прекращено. Если вы не согласитесь, мы будем вынуждены прибегнуть к некоторому давлению.
— К давлению? — переспросил я, укрепленный своим мгновенным нерасположением к цензору. — Это, знаете ли, выходит за рамки вопросов морали, мистер Комсток.
— Нападение, — спокойно ответил инспектор Бёрнс, поглядывая на многочисленные полки, — это все же
— Пустое, Бёрнс, — моментально парировал я. Мы с ним неоднократно сталкивались, пока я работал в «Таймс», и хотя от Бёрнса у меня всегда мурашки по телу бегали, показывать это было глупо. — Даже вы не можете считать совместную поездку в карете «вождением компании»…
На меня Бёрнс не обратил внимания.
— Наконец, — продолжал он, — остается ваше злоупотребление служебными полномочиями и ресурсами Полицейского управления.
— Это не официальное расследование, — спокойно заметил Крайцлер.
В усах Бёрнса нарисовалось некое подобие ухмылки:
— Очень мило, доктор. Но нам все известно о вашей договоренности с уполномоченным Рузвельтом.
Крайцлер по-прежнему не выказывал никаких эмоций.
— Доказательства, инспектор. Они у вас есть?
— Будут, — ответил Бёрнс, доставая с полки нетолстую книгу.
— Тише, тише, джентльмены, — успокаивающе произнес архиепископ Корриган. — Нет никакой надобности с ходу лезть в бутылку.
— Разумеется, — согласился епископ Поттер, правда, без особого энтузиазма. — Я уверен, что здесь можно прийти к обоюдовыгодному решению, если мы удосужимся рассмотреть… точки зрения друг друга.
Пирпонт Морган вообще ничего не сказал.
— Я понимаю так, — объявил Ласло, главным образом — нашему безмолвному хозяину. — Мы под дулом револьвера были похищены, и теперь нам грозят уголовным преследованием за попытки разобраться в отвратительном убийстве, поставившем в тупик полицию. — Крайцлер достал портсигар, извлек сигарету и начал зло постукивать ею по ручке кресла. — Но, видимо, в этой эскападе присутствует и нечто незримое, чего я в природной слепоте своей не различаю.
