— Я хочу сказать, что не понимаю, почему ей взбрело в голову выйти за него замуж, — проворчал Дьюри, вымещая свои гнев и печаль на все тех же оси и колесе. — Она с трудом переносила даже самые легкие его прикосновения, не говоря уже об отцовских попытках хоть как-то… построить семью. Видите ли, моему отцу хотелось детей. У него были замыслы, вернее сказать — мечты о том, что сыны и дщери его понесут слово Божье дальше на Запад, продолжив тем самым его дело. Но для моей матери это… Каждая попытка была для нее смертной мукой. С некоторыми она смирялась, а некоторые… отвергала. Я и правда не знаю, зачем она связала себя брачными узами. Разве что… Когда он начинал проповедовать… Мой отец все же был выдающимся оратором, пускай и по-своему, и мать не пропускала ни одной его службы. Как ни странно, эта часть нашей жизни ей нравилась.
— А когда вы вернулись из Миннесоты?.. — Дьюри скорбно потряс головой:
— Когда мы вернулись, все окончательно пошло наперекосяк. Как только отец потерял место, он утратил последнюю ниточку, связывавшую его с матерью. Они даже редко разговаривали и никогда не прикасались друг к другу. По крайней мере, я этого не помню. — Дьюри снова посмотрел в замызганное оконце. — Только раз…
Он не договорил, чтобы подстегнуть его, я бормотнул:
— Яфет?
Дьюри кивнул, медленно выпутываясь из своей отрешенности.
— Когда потеплело, я пристрастился ночевать под открытым небом. У меня было любимое место — неподалеку от гор Шауангунк. Мой отец выучился у своего отца в Швейцарии скалолазанию, а крутые склоны местной гряды как нельзя лучше подходили к тому, чтобы он передал эти навыки и мне. Пусть я в этом и не преуспел, но всегда составлял ему компанию в горных прогулках, ибо то было для нас счастливое время — вдали от дома и этой женщины.
Если б слова его были взрывчаткой, ни меня, ни Крайцлера не могло бы контузить сильнее. Покалеченная левая рука Ласло конвульсивно дернулась, а правой он с удивительной силой схватился за мое плечо. Дьюри ничего не заметил, не осознавая, как подействовали на нас его слова, и продолжал:
— Но в холода избежать дома было никак не возможно, разве что я вдруг захотел бы умереть от обморожения. И, помню, одной февральской ночью отец… наверное, он был пьян, хотя пил он редко. В общем, трезвый он был или нет, но тогда он взбунтовался против бесчеловечности матери. Он говорил об обязанностях жены, о потребностях мужа, а потом стал хватать ее. Ну и… мать закричала, конечно, и обвинила его, что он — хуже тех дикарей, которых мы оставили в Миннесоте. Но той ночью отца невозможно было остановить, и я, несмотря на стужу, убежал через окно и ночевал в старом соседском сарае. Но даже там до меня доносились крики и стоны матери. — Дьюри снова, казалось, забыл о нас и продолжал свою повесть сухим, почти безжизненным голосом. — И мне бы сейчас очень хотелось сказать, что звуки эти действительно приводили меня в ужас. Но это было бы неправдой. Честно говоря, я едва не понуждал отца… — Тут ясность ума вернулась к нему, и он, смутившись, снова взялся за молоток и принялся бить по колесу. — Без сомнения, вы поражены, джентльмены. Если это так, прошу простить меня.
— Нет, что вы, — поспешно ответил я. — Напротив, мы теперь гораздо лучше понимаем общую картину.
Дьюри вновь скептически глянул на Крайцлера:
— А вы, доктор? Вы тоже лучше понимаете? Что-то, я смотрю, вы не слишком разговорчивы.
Крайцлер хладнокровно выдержал на себе его сверлящий взгляд. Я знал, что этому человеку от земли вряд ли удастся смутить такого закаленного завсегдатая скорбных домов, как Ласло.
— Боюсь, я слишком увлекся вашим рассказом, — сказал Крайцлер. — Осмелюсь заметить, вы, мистер Дьюри, весьма красноречивы.
Дьюри сухо рассмеялся:
— Вы имели в виду — для фермера? Это заслуга матери. По вечерам она заставляла нас делать уроки часами. Так что я уже в пять лет выучился и читать, и писать.
В признание заслуги Крайцлер нагнул голову:
— Похвально.
— Только моим рукам этого не объяснишь, — ответил Дьюри. — Она при каждой провинности охаживала их розгой… впрочем, я опять отвлекаюсь. Вы хотели узнать о судьбе моего брата.
— Да, — ответил я. — Но вначале скажите — каким он был? Вы упомянули, что он был странный… В каком смысле?
