— Да-да, конечно. Прошу меня простить. Дайте подумать — это, кажется, произошло летом… вот черт… в аккурат перед тем, как я уехал, значит — летом 75-го. Вроде бы. Яфету было одиннадцать. На ферме, где я работал, наняли нового батрака, всего на пару лет меня старше. По всей видимости, он был человек приятный. И, похоже, умел находить общий язык с детьми. Мы быстро сдружились, и я как-то раз позвал его с нами на охоту. Его Яфет сразу заинтересовал, да и сам он брату понравился, и потом еще несколько раз отправлялся с нами в горы. Они с Яфетом ставили силки, а я охотился на дичь покрупнее. Я объяснил этому… этой
— Мистер Дьюри? — окликнул его Крайцлер. Наш хозяин обернулся в проеме. — Этот парень, батрак… вы не помните, как его звали?
— Разумеется, помню, доктор, — отозвался Дьюри. — Это имя выжжено в моей памяти. Бичем. Джордж Бичем его звали. А теперь прошу меня простить.
Имя ударило меня сильнее, чем все, что мне до сей поры открылось, и торжество мое обратилось в смятение.
— Джордж Бичем? — прошептал я. — Но, Крайцлер, если Яфет Дьюри…
Крайцлер упредительно воздел палец, призывая хранить молчание:
— Придержите вопросы, Мур, и помните: по возможности нам не следует раскрывать этому человеку истинных целей нашего визита. Мы уже знаем почти все, что нужно. Пора откланиваться.
— Все, что нам нужно, — допустим, вы уже все знаете, а у меня еще тысяча вопросов! И почему нам следует скрывать все от него, он же вправе…
— Что хорошего принесут ему эти знания? — резко прошипел Крайцлер. — Вы же видите — человек все эти годы страдал и мучился. Какой смысл — и для нас, и для него — сообщать, что брат его, быть может, убил не только родителей, но и полдюжины детей?
Я умолк; ибо если Яфет Дьюри жив до сих пор и все это время даже не пытался связаться с братом, несчастный фермер действительно ничем не мог помочь нашему следствию. А рассказать ему о наших подозрениях, пока ничем не подкрепленных, — это будет верхом психической жестокости. Потому я подчинился инструкциям Крайцлера, и когда Дьюри, укротив дерзкое парнокопытное, вернулся в амбар, состряпал для него убедительную историю о поезде в Нью-Йорк и скорой сдаче материала в номер. С моим журналистским опытом подобный фокус — примитивное упражнение на устную импровизацию в сложных обстоятельствах.
— Но вы должны кое-что честно сказать мне перед тем, как уехать, — попросил Дьюри, провожая нас до рыдвана. — Все эти ваши статьи о висячих делах — насколько это правда? Или вы намерены сами поднять дело и развести в прессе досужие перетолки о моем брате, воспользовавшись тем, что я вам рассказал?
— Могу заверить вас, мистер Дьюри, — знание того, что на сей раз я говорю ему чистую правду, придало моему голосу убедительность, — что о вашем брате не появится ни единой статьи. То, что вы рассказали, позволит нам выяснить, где и когда полицейское расследование свернуло с верного пути, не более того. Все будет расцениваться точно так же, как вы нам поведали, — сугубо конфиденциально.
После этих слов фермер крепко пожал мне руку:
— Благодарю вас, сэр.
— Ваш брат много страдал, — сказал Крайцлер, также пожимая руку Дьюри. — И я подозреваю, что его страдания не прекратились после того, как убили ваших родителей — естественно, если он до сих пор жив. Не нам судить его, и наживаться на его муках мы тоже не станем. — Кожа на лице Дьюри снова натянулась — он едва сдерживал переполнявшие его эмоции. — У меня есть еще один-два вопроса, — продолжал Ласло, — если позволите.
— Если я знаю ответы — считайте, что вы их получили, доктор, — ответил Дьюри.
Крайцлер признательно склонил голову:
— Насчет вашего отца. Многие кальвинистские священники не уделяют должного внимания церковным праздникам, но у меня сложилось ощущение, что он был не из их числа?
— Абсолютно, — ответил Дьюри. — Праздники в нашем доме были немногими приятными событиями. Мать, разумеется, возражала. Брала в руки Библию и объясняла, что праздновать их — сродни папистской ереси, а карается она страшно. Но отец стоял на своем. В такие дни он даже бывал особенно красноречив. Но я не понял, почему…
