— Слушай меня внимательно, девочка из сказки, — она скалится и, кажется, что в следующую секунду из её рта закапает яд. — Я — мать Кирилла, и я приехала к своей семье, — я в ужасе смотрю на неё, а она лишь сильнее стискивает моё горло мёртвой хваткой. — Ты — никто и звать тебя никак. И Кир и Саша через неделю забудут о твоём существовании. Поэтому прямо сейчас ты сваливаешь из их жизни и больше никогда не вспоминаешь о моих парнях, ясно? — я дрожу от того, что мне не хватает воздуха. — Если ты хотя бы заикнёшься кому-нибудь о том, что сейчас произошло… — женщина мерзко улыбается. — Нет, милочка, с тобой ничего не случится. Но у тебя же есть мамочка, верно? Подумай о том, что будет с ней. И как ты будешь жить после этого с чувством вины, — женщина прижимается ко мне вплотную и шепчет на ухо, — адьёс!
Она вместе со своими подручными отпускают меня и я, как безжизненный мешок, скатываюсь по стене вниз, беззвучно глотая слёзы. Они садятся в машину и уезжают, а я продолжаю сидеть и плакать. Через какое-то время мимо проходит мужчина с собакой и, наклонившись ко мне, обеспокоенно предлагает вызвать “скорую”. Я быстро-быстро мотаю головой и заставляю себя встать. Осторожно поднимаюсь в квартиру. Опускаюсь в кресло и, уперевшись локтями в колени, роняю голову в ладони.
Но у меня нет времени на отдых. И нет времени на размышления. У меня даже нет времени понять, правильно ли я поступаю. Я просто достаю сумку и скидываю туда самые необходимые вещи. Звоню Алёне и прошу разрешения у неё пожить. На клочке бумаги царапаю маме записку. И только когда я, наконец, добираюсь до подруги, то выдыхаю и даю волю слезам. Алёна полагает, что мы с Пушкиным расстались, и я не разубеждаю её в этом. Ухожу в комнату и, наполнив подушку слезами, засыпаю.
Утром, едва открыв глаза, понимаю, что всё случившееся — не страшный сон. Пикает телефон. Это мама пишет, что приехала с дачи и уже увидела мою записку. Я долго думаю, что ответить, и решаю просто написать, что всё хорошо.
А дальше — самое сложное. Я совершенно не понимаю, что написать Пушкину. Я совершенно не понимаю, как буду объясняться с Кириллом.
Я реву. Реву громко, по-детски, с протяжными всхлипами. Набираю какое-то совершенно тупое сообщение Пушкину и вырубаю телефон. Я — предатель. Я предаю свои чувства и чувства другого человека. Я предаю сама себя. И я не в состоянии поступить иначе.
Целый день Алёна проводит со мной. Хотя я знаю, что подруга — не домосед, но она, видимо, не хочет оставлять меня в одиночестве. Когда начинает подкрадываться вечер, я всё же уговариваю Алёну куда-нибудь выйти.
— Только с тобой! — безапелляционно заявляет подруга.
— Нет, Алёнчик, прости, — вымученно улыбаюсь. — Нет ни настроения, ни желания. Я всё равно ещё немного телевизор посмотрю и спать лягу.
— Блин… — Алёна в нерешительности закусывает нижнюю губу. — Если я уйду, ты точно не обидишься?
— Алёна, — с мягкой улыбкой смотрю на девушку, — я точно не обижусь. Иди. Ты и так проторчала со мной весь день.
Алёна кивает, а перед выходом ещё раз зовёт меня с собой, но я, разумеется, отказываюсь. Закрываю за подругой дверь, а буквально через десять секунд раздаётся звонок. Подумав, что Алёна что-то забыла, я распахиваю дверь и…
Замираю.
Пушкин. Он стоит и смотрит прямо мне в глаза. Тяжело дышит, словно бы бежал по лестнице. Не отводит взгляд и даже не моргает. Пытаюсь угадать в его глазах презрение, осуждение, но этого нет.
Меня прорывает. Слёзы бурным потоком начинают бежать по щекам.
— Саша, мне страшно… У меня, кроме мамы, никого…
Пушкин подрывается и топит меня в своих объятиях. Все слёзы, скопившиеся где-то в районе груди, выплёскиваются наружу. Реву и обнимаю мужчину, а он крепко прижимает к себе, обнимая за плечи.
— Жена, — всхлипываю. — Твоя жена…
— Она мне не жена, — холодным, жёстким голосом говорит Пушкин, тем не менее, продолжая меня обнимать и гладить по спине. — Она — никто. Она ничего не значит ни для меня, ни для Кирилла. И ты её больше никогда не увидишь.
Руки холодеют. Я отстраняюсь и с испугом смотрю на мужчину:
— Ты… Что ты с ней сделал?
Пушкин смотрит на меня таким взглядом, словно я сказала самую большую в мире глупость:
— Лисёныш, ты же не думаешь, что я занимаюсь членовредительством? — он проводит пальцем по моей скуле, а я предательски краснею. — Всего лишь отправил её туда, откуда она притащилась. И в страну она больше не посмеет вернуться. Когда я увидел то, что она с тобой сделала, — в его глазах проскальзывает немая боль, а я зарываюсь лицом у него на груди, чтобы спрятать слёзы, — я думал, что придушу её. Кир остановил. Но сам же её и выгнал, — Пушкин наклоняется и осторожно шепчет мне на ухо. — А потом сын сказал, чтобы я без тебя не возвращался.
Сглатываю и говорю слова, от которых сердце останавливается и у меня и у Саши:
— Прости меня. Но я с тобой не поеду.
