— Уважаемые дамы и господа, минуточку внимания! Вы оказались здесь лишь по одной простой причине: вам крайне не повезло с компанией на новый год. Ты, пап, — Кир обращается к отцу, а Пушкин кидает гневный взгляд на дверь, сжимая кулаки, — был уверен, что Алиса поехала к Орловым, поэтому решил встречать Новый год в обнимку со своей любимой работой. А ты, Алис, — я, как кукла, растерянно хлопаю глазами, — тоже думала, что папа у Орловых и не поехала туда, понадеявшись, что я составлю тебе компанию. Но нет! — парень хохочет. — У меня есть Ляля, с которой я намереваюсь провести эту ночь. А не с вами, ребята. Поэтому придётся вам довольствоваться компанией друг друга.
Я растерянно смотрю на Пушкина, пытаясь понять, был ли он в курсе “гениального” плана Кира. Но Саша вдруг срывается с места, бежит к двери и со всей дури бьёт по ней кулаком:
— Кир, ты вообще придурок, что ли?! — Пушкин орёт на весь офис. — Ты понимаешь, что Алиса беременна?! Открывай немедленно!
— Не надо так кричать отец, — Кир говорит с укором, словно бы делает замечание. — Во-первых, Алиса чувствует себя хорошо. Алис, правда же? — Кир задаёт вопрос, а я тупо киваю, хотя парень, разумеется, этого не видит. — Во-вторых, мы с Орловыми будем недалеко и, если что, звоните. Хотя, надеюсь, связь вам не понадобится, — хихикает парень. — А, в-третьих, отец, в холодильнике у секретаря лежит полный набор продуктов для встречи нового года. Там даже “горячее” есть, в микроволновку закинете. Ну, всё! — Кир выдыхает. — ЦУ раздал, счастливого Нового года! Алиса, папа, я вас люблю. Встретимся в новом году.
Слышим, как под громкий хохот Кир спускается по лестнице. Бросаю взгляд на Пушкина и по его сжатым до побелевших костяшек кулакам понимаю, что он в ярости.
А я…
А я, видя Пушкина даже таким, — злым, рассерженным — понимаю, как сильно по нему соскучилась. Всё сразу становится как будто бы таким мелочным и не нужным. Все эти ссоры, обиды, недопонимания. Медленно опускаюсь на мягкий, белоснежный диванчик, роняя по щекам такие счастливые слёзы.
— Алиса, что?! Плохо?! — встревоженный Пушкин моментально оказывается у моих ног, со страхом заглядывая в глаза. — Лисёныш, дыши, всё хорошо, слышишь?! Я выломаю дверь… сейчас… — он нервно оглядывается по сторонам в поиске подручного инструмента, но я перехватываю его ладони, заставляя посмотреть на себя.
— Пушкин… — всхлипываю. — Какие же мы… дураки.
Реву, сползая на пол, прямо в объятия Саши. Пушкин тут же прижимает меня к себе. Крепко, надёжно. Я в шубе и мне становится жарко от наших объятий, но я так боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить эту призрачную, невесомую идиллию.
Да, наверное, я растеряла всю свою гордость. Да, я вновь решила быть слабой, и, кто знает, пожалею ли я об этом когда-нибудь или нет.
Но я просто отчаянно хочу быть счастливой. Вот сейчас. В эту самую секунду. Я просто хочу, чтобы меня любили. Такое вот несложное и вполне себе исполнимое желание.
— Алиса, я… Я не могу без тебя, — Саша одной рукой прижимает меня к себе, а другой зарывается в мои волосы, а я крепко обнимаю его за шею, боясь отпустить. — Совсем не могу. Просыпаюсь с одной мыслью: как бы поскорее тебя увидеть. Понимал, что мучаю. Тебя и себя. А всё равно так хотел увидеть. Хотя бы издалека, — я замираю, чувствуя, как на моих щеках переплетаются слёзы Пушкина и мои. — Прости меня, любимая. Умоляю, прости. Я всю жизнь буду доказывать тебе и нашему ребёнку, что могу быть хорошим мужем и отцом. Но я не смогу без вас. Погибну, — Саша дышит тяжело и часто. — Люблю тебя. Больше всего на свете.
Дышу им. Своим мужчиной. Глубоко, жадно. Надышаться не могу. Провожу губами по его влажной от слёз щеке:
— Я тоже тебя люблю, Саша. Безумно, — чувствую, что мужчина словно бы замирает. — Мне так плохо без тебя. Ты, конечно, тот ещё говнюк, Пушкин, — тихо хихикаю. — Но мой говнюк. И я тебя никому не отдам.
— Это я тебя не отдам, — грозно говорит Саша. — Запру в доме. Привяжу к кровати. Навсегда.
Я чуть отстраняюсь и с улыбкой смотрю в любимые, карие глаза. Пушкин жадно скользит взглядом по мне, берёт мою ладонь и, прикрыв веки, подносит к губам, целуя каждый пальчик. А мне уже так этого мало. Наклоняюсь и прижимаюсь к губам. Остро, горячо, без тормозов.
Пушкин рычит и усилием воли остраняется:
— Лисёныш… — вопросительно смотрит. — Нельзя же?
— Всё мне можно, Пушкин, — усмехаюсь, сбрасывая с плеч шубу. — Или ты разучился?
