Наверно, не смог проспаться или в самом деле обиделся, если бы не отъезд, не бросили бы в поле одного. До сих пор не могу определиться, правильно поступили или нет. Да, оставили на обочине ночной дороги его мотоцикл, но ведь не авария же, сам бросил, пошёл в деревушку за самогоном.
А мужик он, по сути, был хороший и заплатил нам хорошо, хватило на всё: расплатились в ресторане, хватило на билеты и на питание в вагоне-ресторане по дороге, перед Москвой поделили остаток на троих – ещё рублей по пятнадцать каждому получилось. Через полутора суток, когда поезд уже подкатывался к перрону Киевского вокзала, ехавший с нами в одном плацкартном купе парень встал, кивнул на огромную сетку, набитую молдавскими грушами, и, направляясь к выходу из вагона, сказал:
– Забирайте себе, если хотите.
Надя, глядя ему вслед, произнесла:
– Ты что, с ума сошёл? Такие груши хорошие.
На что парень гордо ответил:
– Ну, вот ещё, буду я по Москве с грушами валандаться. Не нужны – оставьте, кто-нибудь подберёт.
Мы шустренько поделили грушки, и из южной поездки я появился с изрядной сеточкой груш. Всё как положено.
Дома я был часов в семь вечера, позвонил в дверь, услышал голос мамы:
– Кто там?
– Мам, это я.
На какое-то время воцарилась тишина, и затем каким-то напуганным голосом мама спросила:
– А ты где был? В тех районах, где сейчас холера?
– Да, мам, ну открывай скорее.
– Нет, Алек, я тебя пустить не могу, ты всех перезаражаешь.
– Мам, ты что, с ума сошла? Кого я перезаражаю, я здоров, ну давай открывай уже, что ты меня у дверей держишь?
– У тебя сын маленький, ты о нём подумал?
– Слушай, это невозможно, Милу позови.
– Она с Мишей у мамы своей, у Лидии Ивановны, иди туда.
– Ты ж боялась, что я сына заражу. Так ты за кого беспокоишься? Мам, мне что, на лестнице ночевать? Что ты творишь-то?
– Ты езжай на Казанский вокзал, там есть санпропускник, пусть они тебя обработают, потом анализы сдашь, чтобы знать, есть ли в тебе холерный вибрион.
– Мам, меня уже обработали везде, где только можно, мне что, милицию вызывать, чтобы домой к себе попасть?
После двухминутной паузы щёлкнул замок входной двери, войдя в квартиру, я услышал из-за двери её комнаты:
– Я тебе в ванной полотенце повесила, помойся тщательно, на кухне на плите сосиски варятся, гречневая каша ещё тёплая.
Отмывшись, первым делом позвонил тёще, трубку взяли не сразу, после нескольких гудков услышал усталый и бесконечно любимый голос:
– Алё.
Я почувствовал, как меня заполняет тихая радость ощущения – дома.
– Мил, привет, я дома, сейчас за вами зайду.
– Да поздно уже.
Я слышал, что она пытается говорить сдержанным тоном, но в интонации второй фразы, произнесённой вслед за сухим равнодушным отчуждённым приветствием, слышалось столько тепла, доброты и желания видеть меня, быть рядом.
– Не выдумывай, начало девятого, через десять минут буду.
Через полчаса мы шли втроём домой, я нёс сына и что-то говорил ему, Мишка не спал, разглядывал меня с явным удивлением, забыл, видно, папку.
Странно, казалось бы, что после такой дурацкой поездки, в которой всё шло наперекосяк, не отдохнёшь, а запросишься на больничный, но, проснувшись утром, я чувствовал себя абсолютно отдохнувшим, голова была свежа, ощущал в себе прилив энергии.
С понедельника вышел на работу, через пару недель началась учёба. В середине сентября начальник отдела собрал всю молодёжь и сообщил пренеприятнейшее известие:
– Ребята, от нас один человек должен на месяц ехать в колхоз. Может быть, кто-то изъявит желание отдохнуть на природе?
Желающих не нашлось, и Евгений Моисеевич начал по порядку опрашивать каждого из присутствующих, почему он не хочет весело и с пользой для здоровья провести время на воздухе. Всего нас было человек двенадцать, преимущественно парни, все, за исключением двух подружек – Сони и Инны, были студентами-вечерниками. Офисных крутящихся стульев тогда и в помине не было, а Евгений Моисеевич был мужик грузный, разговаривая, он всегда поворачивался вместе со стулом, чтобы глядеть прямо в глаза собеседнику, повернувшись, он с теплотой в голосе спрашивал:
– Ну а ты почему не хочешь скататься, отдохнуть на природе?
Ответы наши были как под копирку: «да я бы всей душой, но я же на вечернем, боюсь, отстану». Евгений Моисеевич, надо сказать, к студентам-вечерникам относился хорошо, всегда входил в положение. С другой стороны, и закон был на нашей стороне – нельзя. Таким образом, перебрав практически всех, Невский дошёл до наших подружек.
– Ну что, Сонь, придётся тебе.
Соня наша, девушка лет двадцати трёх, весёлого нрава, при этом страдающая каким-то неисчислимым количеством болезней, о которых она постоянно рассказывала всем и везде, услышав такое ужасное для её слабого здоровья предложение, тут же высыпала на голову несчастному Моисеичу кучу своих диагнозов. Начальник повернулся к Инне, ничего не говоря, развёл руками, все своим видом говоря: «Ах, попалась, птичка, стой!» Инна вспылила:
– Почему опять я, каждый год езжу, да что я, проклятая?!
