— Слышал, как женщины говорили на кухне, что сосед нашей хозяйки в ту ночь возвращался из клуба и на развилке наткнулся на карету с… убитыми. Потом об этом писали во всех газетах, мадам.
Ольга тяжело втянула носом воздух:
— Дальше, Барни.
Он сглотнул и глянул на дверь:
— Граф Мюрай признал в одном из мёртвых сэра… баронета. Бывшего соседа хозяйки. Незадолго до этого он купил у него поместье, мадам. Поскольку леди оказалась живой, а дом хозяйки был рядом, то он привёз её сюда. Мистер Томсон признал в ней дочь хозяйки и велел мне ехать за доктором.
— При леди был багаж?
Барни кивнул:
— Когда пригнали карету… с убитыми… на задке был увязан кофр.
— Где он сейчас?
Мальчик пожал плечами.
Ольга вздохнула.
— Ты найдёшь его, откроешь и осмотришь вещи. Меня интересует красная книга. Если ты принесёшь её мне через тридцать минут, то… — она достала из монетницы шиллинг и подвинула Барни, — получишь ещё два. Эти забирай сейчас, — кивнула на деньги на краю стола.
У истопника перехватило дыхание. Он шмыгнул носом, сгрёб монеты и выбежал из комнаты.
Ольга скрестила пальцы на удачу. Отошла к окну, размышляя. Мальчишки любопытны и пронырливы. Занимаясь топкой каминов во всех покоях, он мог видеть кофр. Ей очень повезёт, если Барни принесёт дневник. Написанный на русском языке, он надёжно хранит тайну своей хозяйки.
В дверь постучали. Заглянувший лакей пригласил мадам Ле Бретон следовать за ним.
Ольга посмотрелась в зеркало, расправила складки на платье и погладила золотой браслет на запястье.
—
Леди Стакей гостью не обманула.
Лакей провёл её к комнате Шэйлы и открыл дверь, приглашая войти.
Ольга скользнула взором по доктору Пэйтону, стоящему к ней боком. Без сюртука, в тесном жилете и светлой рубашке с закатанными рукавами, он осматривал содержимое саквояжа, что-то сосредоточенно в нём выискивая. Всё такой же седовласый, красноносый, с пушистыми рыжеватыми усами и бакенбардами, с гладко выбритым двойным подбородком под оттопыренной нижней губой.
Бегло осмотрела будуар. По большому счёту, здесь ничего не изменилось. Та же боязнь пустого пространства, удачно спрятанная за непривычной роскошью новой мебели: громоздкой, тёмной, многопредметной. На низком столике ящичек с красками, ваза с карандашами и папка с бумагой для рисования.
В душном покое в густом аромате благовоний отчётливо улавливался запах валерьянки. Горели дрова в камине. Настольная керосиновая лампа отбрасывала размытую тень полубалдахина на прикроватный столик, на котором рядом с графином с водой и высоким хрустальным стаканом лежал томик стихов Байрона. Край узкой закладки из коричневого картона, помещённой между страницами, пестрел вышивкой.
Шестой том, — взяла на заметку Ольга. Тот самый, привезённый сюда в день отъезда из поместья Малгри-Хаус. А вот набор с красками другой, не тот, который был в кофре. В нём также остался альбом со схемами вышивок для маленьких рукодельниц, над которым она работала последние недели перед предполагаемым отъездом во Францию.
Из открытой двери в ванную комнату слышался плеск воды и приглушённый разговор. Менторским тоном Селма давала указания служанке.
У изголовья широкой кровати стояла леди Стакей. Наклонившись к дочери, гладила её по плечу — тихую, бледную, с тёмными кругами вокруг глаз.
— Дорогая, к тебе приехала твоя подруга по пансиону мадам Авелин Ле Бретон, — тихо сообщила она, поправляя чепец с кружевными оборками на голове женщины. — Из Франции.
Ольга впилась глазами в роженицу, лежащую в кровати. С трудом узнала в ней Шэйлу. Дело было не в чепце, закрывающем часть лица и скрывающем волосы. И не в выпирающем под одеялом животе, кстати, небольшом.
Поразили её глаза — небесно-голубые, пустые, мёртвые, с чёрными точками суженных зрачков.
— Шэйла, — позвала она «подругу» робко, касаясь холодной руки, лежащей поверх одеяла.
Та не отозвалась, не проявила ни любопытства, ни интереса. Ничего не выражающим, сонным взором она смотрела на назвавшую её имя женщину.
В душу закралась тревога, навевая недобрые предчувствия.
Они накачали её наркотиком! — ужаснулась Ольга. Глупо было рассчитывать на честность Веноны и надеяться на беспрепятственный, пусть и двухминутный, разговор с её дочерью.
— Беременным нельзя вкалывать морфин, — возмутилась Ольга, поворачиваясь к доктору Пэйтону.
От волнения перехватило дыхание. В душе закипало негодование.
На Венону, всеми доступными средствами препятствующую общению с дочерью.
На доктора, идущего на поводу у маркизы и пренебрегающего древнейшим принципом медицинской этики «не навреди».
На графа Малгри, всё замечающего и ничего не предпринимающего.
На себя. За бессилие и невозможность что-либо изменить.
Айболит выпрямился, склонил голову, вскинул густые широкие брови и с недоумением уставился поверх круглых очков на посетительницу:
— Вы это мне говорите? — сжал в руке коричневый стеклянный пузырёк.
— Кто у нас здесь доктор? — глянула Ольга на маркизу, стараясь держать себя в руках.
