– Вот да… правильно, – согласился Григории, – более оскорбительно, нежели его скотское обращение? Не будет мужчина так делать. На то он и мужчина, а не лягушка-попрыгушка. Ну, а этот… только что в штанах… а так!.. И много таких я в жизни видел, Юра, и многие из них – нача-альники! – он поднял в небо указательный палец, – Ты-то сам как думаешь?
Юрий немного помолчал, раздумывая, ответил просто:
– Я себе оценку пять поставлю за выдержку, если мы тут через пару дней не перестреляем друг друга. Провокатор он хороший, дядя Геня!
– О-о! – вновь поднял указательный палец Григории, – А ты Есю слушай. Она у тебя не только красивая, она умная девочка. Я вижу.
– Спасибо, – тихо поблагодарила Еся.
– Однако спать надо, – поднялся тот с земли, – завтра что делаем? За гусями?
– Та стая, что я видел, – поднялся за ним Юрий, – скорее всего сейчас не улетит никуда, дорогу я знаю, до обеда управлюсь. Если повезёт, побольше набью.
– Побольше не надо, хранить негде. Ледник рыть – глупо. Бей в меру, Юра, бог даст – не помрём с голодухи!
В темноте шалаша, уже расположившись ко сну, лицом к лицу с очаровательной девушкой, Юрий прошептал едва слышно:
– Кто-то обещал целоваться?
Еся на это демонстративно выкатила от возмущения глаза так, что в темноте блеснули её белки, выдохнула вверх шумно, но столь же тихо прошептала:
– Ну, вообще!.. Откуда даже мысли такие?
После этих слов Юрий ощутил, как его притянули к себе за шею, потом ощутил её губы: нежные, мягкие, такие манящие, такие вкусные, как спелая вишня.
Луна быстро поднялась на небосвод и заглянула сквозь ветки в шалаш. Свет её, таинственный и молчаливый, опустился на людей и замер. Есе свет попал на лицо, высветив глаза и чудный маленький носик. Юрий смотрел на это лицо, насмотреться не мог. Она пыталась рассмотреть его глаза, но не выходило, лишь один лунный контур вокруг головы, лишь ореол лунного света, как символ мужчины, проявившего мужество и несгибаемость перед возникшими обстоятельствами. Она положила ему ладонь свою на затылок, притянула к себе как можно ближе и прошептала божественно, по-женски:
– Юра… луна… мы с тобой и луна… Юра, я, кажется, влюблена… Ты не боишься?
– Нет, – ответил он, несколько сбитый с толку такими признаниями, – как можно этого бояться?
– Бояться? Но это же ответственность? Большая ответственность. Юра, это же теперь… ты и я… мы с тобой, как одно целое? Юра, любовь – это счастье, потому и ответственность, за счастье всегда приходится держать ответ… У тебя лунный лучик на щеке… лунный лучик гладил его по щеке… я твоя… только не здесь, – прошептала она.
В эту самую минуту откровенности и прорвавшегося наружу великого чувства любви, в минуту возникшей между людьми полной искренности эмоционального порыва, до полной отчаянности, прогремел выстрел…
Выстрел прогремел гулко, без раскатов и какого-либо эха, после чего что-то с невероятной силой россыпью ударило по их костру, точнее, по двум лесинам, горевшим тихим огнём, в воздух взметнулись искры, разлетелись по сторонам… Юрий вскочил, словно ошпаренный. Еся осталась лежать на спине, даже не шевельнулась, на неё это подействовало с обратной силой, придавив страхом к земле. Григории сразу приподнялся, спросил быстро, с несвойственной ему суетливостью:
– Что было, однако?.. Кто стрелял?
– Похоже, соседи, – Юрий быстро натянул сапоги, взял оружие, вышел из шалаша, за ним вылез Григория.
– Поубивают так, в ночи, – сказал он возмущённым и в тоже время тревожным голосом.
– Перепились, похоже, – предположил Юрий, – пойдём, сходим.
– Осторожно надо, – ухватил его за руку Григория и потащил в обход.
– Куда там осторожно? Они так в темноте зацепят кого угодно…
– Осторожно, мы не знаем, что там?
– Зачем тебе дубина, Григория? – увидел в лунном свете Юрий в руках того тонкую лесину.
– Это не дубина, это острога.
Здесь же от костра соседей донеслось:
– Ну и что? – голос явно был Лёхи, – Что тут особенного? Взял, пальнул в темнотищу!
– А надоело мне всё! – крикнул дядя Гена, – И рожи ваши надоели! Чавкаете с утра до вечера, всю тундру окрестную загадили! Хоть бы одна скотина шалаш сделала! Я вона вчера – восемь куропаток!..
Юрий и Григорич осторожно обошли место костра соседей и подошли с другой стороны, со спины дяди Гены. Вышли внезапно, где-то даже стремительно. Юрий тут же схватил ружьё в руках дяди Гены за ствол, вывернул его в сторону и вырвал из рук. Дядя Гена стоял, слегка опешив. Смотрел на Юрия и Григорича, будто понять не мог – они это или не они? И откуда они? Глаза были пьяны даже в темноте, в свете костра. Лёха был не лучше, сидел, привалившись спиной к прочным кустам тальника, глаза его не выражали ничего, кроме усталости, веки постоянно смыкались, хотелось спать, но Лёха со сном стоически боролся. Костик и моторист Фёдор спали вповалку, свернувшись на земле калачиками.
– А-а! – наконец протянул дядя Гена, пошатнулся и едва не упал в костёр, – Это вы? А поздно! Ага, поздно! Припёрлися, а тута шиш! Выпили всё! Завтрева буду, на-а… со всех спрашивать!..
