Немцы, говорит тот же наблюдатель, едят очень мало хлеба, поэтому в Германии под салфетку возле каждого прибора кладут совсем крошечный кусочек хлеба. Французы – другое дело; один француз в ожидании обеда съел однажды хлеб, приготовленный для дюжины гостей, с той же легкостью, с какой господин де Сюффрен[487] в ожидании супа съедал целое блюдо пирожков.
В Европе не одни немцы едят за обедом так мало хлеба; англичане, говорят, в этом отношении еще более сдержанны; между прочим, поскольку они едят гораздо больше мяса, чем немцы, им не следовало бы пренебрегать хлебом, в противном случае в желудке у них могут начаться гнилостные процессы. Из всех европейских народов французы – самые усердные потребители хлеба; примечательно, что они же – народ самый здоровый и менее всех прочих подверженный болезням, и преимущество это многие просвещенные врачи приписывают не чему иному, как нашему благословенному обыкновению есть хлеб едва ли не со всеми блюдами.
Волею случая я родился в крохотном, очень некрасивом городишке, расположенном на вершине бесплодной горы. Впрочем, я существую там безбедно, и вы, сударь, нисколько этому не удивитесь, когда узнаете, что к нашим услугам превосходная телятина, восхитительная баранина, отличная дичь и свежая морская рыба в неограниченном количестве. Правда, говядина у нас довольно посредственная, а живность оставляет желать лучшего. Однако проповеди нашего достопочтенного кюре убедили меня, что человек приходит на эту землю не для удовольствия. Вдобавок вышеописанные лишения с лихвой вознаграждаются преимуществами, которыми я обязан званию славнейшего из здешних Гурманов: без меня в здешних краях не может состояться ни один обед.
Один из жителей нашего городка имеет счастье состоять в Законодательном корпусе. Этот достойный законодатель, неизменно пекущийся о счастье своих сограждан, в очередной раз доказал свою приверженность общественному благу, привезя из Парижа дюжину экземпляров «Альманаха Гурманов» – а такое название способно приохотить к чтению даже того, кто испытывает к этому занятию стойкое отвращение. Посему я проглотил эту книгу. Уверяют, что память наша слабеет без упражнения; не верьте, сударь! сошлюсь хоть на себя: моя собственная память бездействовала с тех пор, как я окончил школу (а тому уже сорок лет), однако все ваши мудрые предписания она сохранила слово в слово. Когда же я обзавелся столь ценными познаниями, то немедленно ощутил страстное желание повторить прогулку Гурмана, описанную в вашем
Для великой страсти препятствий не бывает! Затворив слух от дружеских молений, отринув попечения о членах моего семейства, я двинулся бы в путь без промедления, когда бы загородная пирушка, которую ежегодно устраивают в нашем городке на средопостной неделе, не требовала непременного моего присутствия; по этой уважительной причине отложил я свой отъезд на несколько дней, но в конце концов отправился в Париж, причем если обычно люди, впервые покидающие родные места, бросают прощальные взгляды на приходскую колокольню, я при отъезде не сводил глаз с трубы моего камина…
Избавляю вас от описания моего путешествия; вот я уже в Париже и, даже не заглянув в Музей[488], пускаюсь на прогулку по стопам Гурмана…
Вы помните, сударь, что если я покинул родные края, стремясь, можно сказать, заново начать обучение и впитать новые познания, единственная причина тому – не кто иной, как вы. Могу ли я в таком случае не предъявить вам горестных упреков – ведь по вашей вине я совершил две роковые ошибки, обрекшие меня на два скверных обеда, а это, как вы сами прекрасно знаете, есть величайшее несчастье, какое только может приключиться с Гурманом.
Выслушайте же правдивый рассказ о моих бедствиях и судите сами, есть ли у меня основания горевать.
Рассказ о бывшем поваре министра и маршала Франции – поваре, который прежде слыл одним из величайших мастеров гастрономического искусства, распалил мое воображение. Зная по многолетнему опыту, что наибольший аппетит рождается у человека, который дарует и телу, и уму возможность продолжительного бездействия после деятельных физических упражнений, я обошел все набережные, а затем провел три четверти часа на местах для публики в зале заседаний Законодательного корпуса.
Принятые меры принесли ожидаемый результат, и, движимый разгоревшимся чувством голода, я, объятый нетерпением, отправился на поиски некогда прославленного повара, сделавшегося ныне ресторатором. Но увы! Сколько бы я ни ходил по улицам Святого Доминика и Бургундской, я не обнаружил ни малейшего следа вожделенной ресторации Донзеля[489]. Умирая от голода, не чуя ног от усталости и пребывая в крайне мрачном состоянии духа, я бросился в ближайшую харчевню. Что сказать о ней? Столовая там занимала одну половину небольшой залы, а кухня – другую; остальное вы угадаете сами…
