В подобных обстоятельствах мы полагаем, что окажем ценную услугу публике и особенно литераторам, если еще раз назовем имя фабриканта, который достиг на шоколадном поприще больших успехов и которого следует отличать от тысячи и одного горе-фабриканта, которые в последние несколько лет заполонили парижские лавки. Имя это, которое, как уже было сказано, мы произносим не в первый раз, принадлежит господину Дебову, который в течение полутора десятков лет держал в Сен-Жермен-ан-Лэ превосходную аптеку, а недавно перенес свои пенаты и свою шоколадную фабрику, славящуюся отменной продукцией, в Париж, на улицу Святого Доминика в Сен-Жерменском предместье. У господина Дебова все сорта шоколада, сколько бы они ни стоили и по какой бы методе, итальянской или испанской, ни были изготовлены, очень хороши, но особенно мы рекомендуем его знаменитый
Обед – самое увлекательное из каждодневных занятий, которому люди предаются с наибольшим усердием, удовольствием и аппетитом. Лишь глупцы и больные не относятся к обеду с тем почтением, какого он заслуживает. Скорее кокетка откажется от нарядов, поэт – от похвал, гасконец – от доверчивых слушателей, комедиант – от рукоплесканий, а богатый Мидас – от льстивых речей, нежели семь восьмых парижан откажутся от вкусной и сытной трапезы. Нас всегда удивляло, что ни один автор до сих пор не рассмотрел этот предмет с должной серьезностью и не посвятил обеду философическое рассуждение. Сколько увлекательного можно было бы сообщить об этом достопамятном событии, которое повторяется 365 раз в году!
Если непредвиденное обстоятельство, если нечаянное происшествие, если досадное препятствие задерживает начало обеда хотя бы на час, заметьте, как внезапно замирает самая оживленная беседа, как вытягиваются и мрачнеют физиономии гостей, как застывают, словно скованные внезапным параличом, их лицевые мышцы, а взоры как по команде обращаются в сторону столовой! Но стоит Амфитриону устранить препятствие, а дворецкому объявить, что кушать подано, и одна лишь эта фраза производит действие поистине магическое: она возвращает всем до единого покой, веселость и остроумие. Во всех взорах читается желание утолить голод, во всех сердцах воцаряется веселье, и нетерпеливая поспешность, с которой каждый устремляется к своей тарелке, недвусмысленно свидетельствует о том, что все думают об одном и том же и желают одного и того же.
После некоторых предварительных церемоний, которые особы дальновидные предусмотрительно сокращают, выбирая каждому гостю место согласно его известным наперед или угадываемым аппетитам и кладя билетец с его именем на салфетку, гости рассаживаются, и всеобщее молчание обличает силу чувства, владеющего всеми без исключения. Суп – как ему и следует – обжигающе горяч, но едоков это не смущает; можно подумать, что нёбо у всех устлано изразцами или что все они обладают терпеливостью несгораемого испанца[350].
Меж тем Амфитрион, который должен не рассуждать о поданных блюдах, а оделять ими гостей, искусно разрезает жирный говяжий кострец, явившийся к столу в простом уборе из овощей и шпига. Томатный соус или горчица для аппетита от Майя, Бордена или, по крайней мере, от Лемута придает остроты этому первому блюду – единственному, которое никогда никому не надоедает, хотя едят его ежедневно.
