Они напали на мою страну,Мечтали захватить мою столицу.В расцвеченном знамёнами строюПо ней пройти мечтали Гансы, Фрицы.И вот они в Москве. Сбылась мечтаВ Москве, служившей их заветной целью,Они бредут, как стадо. И молчат.Бойцы конвоя – вдоль колонны цепью.Они идут, понуро опустивБесцветные затравленные лица.Весёлого «Хорст Весселя» мотивТеперь не прозвучит для Гансов, Фрицев!Вдоль улиц – сотни, толпы москвичей.А в первый ряд толкают ребятишек:«Глядите на кровавых палачей!Уже победа близко! Немцам – крышка!».Прошаркала колонна, а за нейПо следу – поливальные машины,Чтоб вытравить их след, как травят вшей,Как сор метлой метут из нор мышиных.Я помню, будто было всё вчера:Вели фашистов пленных по Садовой.Смотрели молча. А в душе: «Ура!Конец пришёл затее их бредовой!».Потом штандарты вражеских полковШвыряли у подножья Мавзолея.А гордый стяг страны большевиковВитал, над Красной площадью алея.<p>Фильм по роману Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»</p>Ещё хранящая тепло ушедших в бой землянка.Ещё в печурке теплятся уголья и огонь.Натянут провод. Сохнут чьи-то серые портянки.От них исходит то ли свежесть, то ли воньВ углу – топчан, небрежно застланный соломой.Её прикрыла наспех плащ-палатка. А на нейКак этой жуткой жизни искалеченной обломки —Тела сплетённых в жаркое объятье двух людей.Они решили в эту чуть затихшую минутуУйти от фронтового злого ужаса в любовь.Они не знали в этой узкой, смрадной, тёмной мутиЗемлянки, доведётся ли им повстречаться вновь.Но не пришлось загадывать о следующей встрече.Вспахал землянку бешено крутящийся фугас.Они горели заживо в последний в жизни вечер.И прежде, чем их разум окончательно угас,Была она единственной убийственно простоюМысль общая, пришедшая на ум обоим им:«Как хорошо, что он не увидал меня такою»,«Как хорошо – она меня не видела таким».Два рога серебрящегося в чёрном небе месяцаУвидели лишь крошево костей в кровавом месиве.<p>Василий Тёркин</p>
