Приходящей медицинской сестре Каролина выплачивала сумму, в два раза превышающую её месячную зарплату, старые верные слуги когтями и зубами держались за замок Нуармон не из-за одной верности, не только в силу привычки — служба у старой графини вполне обеспечивала им безбедную старость, которая была уже не за горами. Нотариусу графиня де Нуармон доставляла четверть его годового дохода, и он ни за что на свете не согласился бы лишиться столь выгодной клиентки.
А вот на ремонт замка средств не хватало, хотя в ремонте замок очень нуждался, ведь последний раз его ремонтировали более ста лет назад. Из-за этого графиня и вынуждена была перебраться на первый этаж, ибо старый замок лифтом не располагал, а встроить его можно было, лишь капитально перестроив здание. Продай она драгоценности или кое-что из старинных картин — и полученных средств хватило бы на ремонт не одного замка, но такая мысль Каролине и в голову не приходила.
Правнучки приехали, Каролина таки их увидела.
Две маленькие, совершенно одинаковые девочки, которые растрогали прабабку прекрасным знанием французского. И прабабка приняла решение.
Решение ответственное, как следует продуманное. Каролина написала завещание. Писала не спеша, тщательно обдумывая каждую фразу. Опять возвращалась к написанному, исправляла, редактировала. Первый раз в жизни так тщательно работала над документом. Её нотариус чуть не поседел от бесконечных изменений и исправлений и впервые подумал, что, пожалуй, не зря он получает такие гонорары.
Но вот наконец текст завещания был окончательно отредактирован, одобрен и подписан. Итак, с завещанием покончено. Теперь Каролина принялась писать частное письмо правнучкам, которое следовало им передать лишь после её смерти.
К сожалению, закончить письмо она не успела.
Смерть помешала.
Все началось как раз в то время, когда моя сестра как последняя идиотка влюбилась в гомеопата-фанатика. Правда, надо признать, я же её и познакомила с фанатиком, не подозревая, к каким последствиям это приведёт, черт бы их всех побрал. Впрочем, возможно, он был просто естествоиспытателем, кто его знает.
И только много позже выяснилось — нет худа без добра. Хотя не поручусь головой, что это такое уж добро…
Мы с сестрой были близнецами, до того похожими — родная мать не различала. Разумеется, пока была жива, а это недолго продолжалось.
При потрясающем внешнем сходстве в остальном мы были совсем непохожи. Разными были характеры, хотя вкусы и пристрастия в принципе схожие, разный подход к самому главному в жизни. Если, скажем, наши вкусы в еде и одежде, как правило, были одинаковы, то школьные предметы, а впоследствии мужчины нам нравились разные.
С самого раннего детства мы смертельно ненавидели друг дружку, что отнюдь не мешало нам пользоваться вытекающими из внешнего сходства удобствами и преимуществами.
Ненависть зародилась в тот момент, когда мы, четырехлетние, как-то случайно глянули одновременно в зеркало. Излишне, наверное, упоминать о том, что одевали нас одинаково. Разумеется, глупость: раз уж мы похожи как две капли воды, надо было нас хоть по одёжке отличать. Видимо, в данном случае традиция возобладала над здравым смыслом.
Итак, мы с сестрой одновременно взглянули в зеркало и открыли Америку.
— Ведь это я! — возмущённо заявила Кристина.
И с претензией добавила:
— Ты почему выглядишь, как я?
— А это я! — возразила я, ткнув пальцем в кого-то из нас. — Это ты выглядишь как я! Не хочу-у!
— Не хочу-у! — эхом отозвалась сестра и тоже разревелась. — Немедленно перестань выглядеть!
— Это ты перестань! Я настоящая, а ты выглядишь как я! Сделайся другой!
— Сама сделайся!
Слово за слово и пошло-поехало! К счастью, нас разняли до того, как мы выдрали друг дружке волосы. Хотя Кристина и успела укусить меня за ухо, а я ей — исцарапать нос. В жуткой ненависти, страдая от незаслуженной обиды, бросали мы друг на друга гневные взоры и почти не разговаривали. Даже трагическая гибель родителей в автокатастрофе и общее горе не сделали нас терпимее.
Так продолжалось до того, как мы пошли в школу. Школа как-то примирила нас друг с другом. Выяснилось, во-первых, что мы все-таки разные. Во мне преобладали ярко выраженные наклонности к гуманитарным дисциплинам, я была, можно сказать, гуманисткой с ног до головы, в Кристине же пылали математический талант и страсть к физике и химии, органически чуждым моей душе. Вот она и решала за меня задачки и отвечала у доски по физике, я же писала за неё работы по польскому языку и сочинения, а также рефераты по истории. Беззастенчиво пользуясь тем, что никто нас различить не мог, на нужных лекциях мы менялись местами. Учителя, наверное, догадывались, но что они могли поделать? Образумить нас удалось лишь классной руководительнице.
