— Лапа моя, — заулыбался Костя. Во время нескольких часов её отсутствия он сидел угрюмый и злой, непроизвольно накапливая жесткие слова. Бесило, что упорхнула без подробностей. Не привык, чтобы девчонки с ним так обходились. — Вот не зря я тебя ждал.
Он видел, что она вернулась довольная, благоухающая, обновлённая. Где-то в уголке сердца брызнула горечь ревности. Сделалось больно и унизительно — он выбрал ее, а она другого.
Как он ошибался!
Алсу ветрела головой — искала, чем бы сделать дырочку в яйце. Нашелся торчащий из стены гвоздь. Шлеп!
— Новости есть? — осторожно губами потянула жидкость из скорлупы.
— Тишина, как в гробу.
— Отец звонил?
— Чей?
— Оба.
— Про твоего не знаю, а мой звонил. Твоей маман сделали рентген, сломаны три ребра.
— Фигово. — Алсу, выпив третье яйцо, потянулась за четвертым.
— Лопнешь, — пошутил Костя.
— Да щас! — Четвертое яйцо оказалось подсадным, а значит, испорченным. — Мне бы переодеться. А потом рванем в больничку к матери… — и чуть не проболталась про зелье.
— Я с тобой.
Беспокойство сменилось трепетной улыбкой обожания. Губы приоткрылись, глаза засияли. Почувствовала себя обольстительницей. Совсем непривычные чувства. Когда в книгах читала про искусительниц, священные жертвы, предназначенность судьбой, — не понимала, что это означало.
— Кость, — вдруг зажала его руку, — понимаешь, как бы тебе сказать…
— У тебя есть другой?
— С ума сошел! — вскинулась Алсу. — Ну ты даешь! Надо же такое придумать, всю радугу смешал в утиль. Просто сейчас не самое простое время. Опасное.
— Это ты сошла с ума. Что здесь может быть опасного?
— Ну ты же видел, в мать стреляли.
— Окстись. Тоже мне придумала — стреляли! Просто испугалась крысы, оступилась, неудачно упала.
Алсу задумалась. Ей стало стыдно, что она такая паникерша. Да какого фига паникерша? Дом сгорел, отец с Янотаки куда-то пропали, а мать в больнице. Что, этого мало, чтобы испугаться?
Костя стал по телефону вызывать такси.
Смешно, конечно. Они и в хорошую погоду сюда не совались, а в слякоть и вовсе откажутся. Ей даже стало интересно, куда он их вызовет. Тут не то что адреса нет, но и самого дома. Ох, как же все-таки тяжело.
— А ножками слабо?
— Чего ты лыбишься? Думаешь, ты одна бегать умеешь?
«Что за глупый вопрос! — изобразив добродушное нетерпение, увильнула от ответа. — А вот мы сейчас и проверим, как ты…»
Она подошла ближе и хотело символически клюнуть его в щеку. Внезапно его руки обвились вокруг ее талии и уже не она целовала его, а он — сначала ушко, затем щеку, уголки губ…
— Костя, — шутливо возмутилась она, но не успела сказать еще что-нибудь, как он с неловким упрямством поцеловал ее в губы.
Алсу вырвалась.
— Нам надо идти.
Его глаза вспыхнули, сделались огромными. Отвернулся, стал кому-то звонить. И тут Алсу увидела, что к их дому по слякоти крутит-вертит джип.
— Это твой отец? — обрадовалась.
Пока Костя вглядывался в даль, она накидала в сумку какие-то платья матери, рубашки отца, уцелевшие учебники.
— Это не они, — бессвязно забормотал Костя, взял её за руку. — Я точно не знаю, только догадываюсь, что это романовские овчарки.
— Кто? — не поняла Алсу.
— Ну, Верзила, Болт…кто ж знает, сколько их там.
— Бежим?
— Ага. Бежим и падаем, пятками сверкаем. Поздно уже, мы щас как на ладони…
Машина пробиралась по раскисшей дороге, как вертлявая девка. Над дорогой струилась бело-сизая дымка, из-под колёс, как брызги фонтана, разлетались остатки снега. Дорога, превратившись в бугристую громадину, пробиралась, между пирамидами берез и сосен. Всё вокруг заполнял очень тихий, но широкий звук — это трещал тонкий лед на лужах, шуршала замерзшая листва и трава. Черные волокнистые комья грязи шлепались о машину, зеркала, колес практически не было видно — работали, как лопасти у катамарана.
— Знать бы, чего они хотят, — вздохнул Костя.
— Хочешь встретить их мечами? Кстати, где они?
— Там, под курами.
Пока машина пробиралась к цели, Алсу потащила Костю в сарай.
Куры заголосили, забегали.
— Тише, тише, — стала она их уговаривать.
Пробравшись под насестами, Алсу сняла одну полку — открылся крохотный лаз. Внутри царил полумрак, сквозь щели пробивался свет, пахло пылью, куриным пометом, отсыревшими досками и лежалыми журналами. Поползла, ушибла плечо, что-то уронила, судя по звуку, жестяное. Чуть пригнувшись, протиснулась внутрь, дождалась, когда Костя последует за ней. Он не хило приложился головой о выступ, стал ругаться, материться. Пряча улыбку, Алсу отодвинула какие-то сундуки, на пол упало рукоделие, незаконченная вышитая кукла: пока только наметаны крохотный ротик, белые зубки, блестящие черные кудри. В разные стороны брызнули две крысы, одна выскочила на улицу, вторая попытались вкарабкаться по Костиной штанине. Дернулся — в этот раз ударился затылком.
— Убьёшься же, — прошипела Алсу, погладила его голову. Он думал, пожалела, а она придавила, заставляя опуститься на пол. Прильнув к щели, смотрела, как вдоль упавшего забора ползет большая грязная машина, с печальными, как у собаки, полукруглыми глазами, отмытыми дворниками.
